URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:30 

химерная вечность
Хуевое лето ****-го, последние три месяца перед моим поступлением в универ мы оказались выкинутыми из дома после очередной попойки с избиением и тусили в затхлом городишке, который известен разве что только тем, что однажды попал в один из вопросов псевдобуржуазного шоу "Что? Где? Когда?", в доме без малейшего намека на элементарные, блять, удобства. Очень кстати оказался томик в мягком изнасилованном переплете, попавшийся мне под руку в один из дней изнывания от скуки - Униженные и оскорбленные, понятно кого, где на обложке была девица, болезненно заламывавшая руки, ну ок, подумал я...какая, по сути, разница, в какое депрессивное дерьмо нырять, если оно при всем старании автора вряд ли переплюнет вполне себе реальный сюр. Позже, я заебался читать сутками напролет, были еще какие то штуки, Диккенс, к слову, совершенно не запомнившийся, и еще кто-то, и я нашел новое развлечение - напихав бутеров в рюкзак, я бродил по по городку, с методичностью гугл-кара, который ездит по ебеням, нанося их на карту. Заткнув уши наушниками и гоняя по кругу одну и ту же ерунду, типа менее агрессивных трэков раммштайна или найтуиш (до сих пор их не могу слушать, музыка - нихуевый проводник во времени, а в то время я пиздец, как не хочу возвращаться). Я исходил весь городок вдоль и поперек, побывал на кладбище, куда уж без этого, но потом нашел отличное место - белоснежные мосты, служившие пешеходными переходами к шестиполосной трассе. Меня забавляло, что если сесть по одну сторону движения, непрекращающийся поток машин вытекал будто бы из под тебя, из тебя, а если сменить сторону, огоньки в сумерках неслись прямо к тебе, на это можно было вдуплять вечно, но потом случилось что-то отличное, от всего дегенеративного и рефлективного, что наполняло те дни, я познакомился с Роззи и Рамси.

Это были брат и сестра, Роззи, чуть старше меня, уже училась в консерватории на пианиста, а Рамси был тем, кто носил гордое звание урода в этой ебнутой семейке, в свои 24 он тупо торчал дома и пропивал свою молодость на шее родителей, которые по чудаковатости едва ли уступали своим детям.
Я начал зависать у них, благо предков никогда не было дома. На пиво и сиги деньги находились всегда, если удавалось наскрести 212 рублей на огромную охуенную пиццу в местной харчевне, то вообще заебись, но это не каждый день...нет, чувак, так шиковать не всегда выходило. Зато несколько кустиков отцовской марихуанны в зарослях кукурузы необычаянно доставляли и разнообразили наши будни.

Дом был убог, от слова совсем, по сути, ремонт был более или менее завершенным только в родительской спальне и спальне Роззи, все остальное - бетонные стены, полы, с накиданными грязными коврами и окна без занавесок, из самого дорогого, что было в доме были пианино Роззи, руки какого-то доморощенного австралийца и стереоустановка Рамси, которая сотрясала ебучими басами этот сарай практически круглосуточно. Я серьезно, клубняк с минималистичными чеканными битами лился в уши обитателей и соседей круглосуточно, прерываясь только на - "Заткни блять шарманку, Рамси, не видишь, отец уставший вернулся" или, что приятнее "Прикрути, Бивиз и Батхед крутят" Дальше - подражательство тому самому уебищному смеху, что был в мульте.

Первые дни я еще утруждался возвращаться домой по вечерам, потом и на это забил, благо, никто особо не возражал. Мне было интересно следить за этими двумя, они были как отражение друг друга, от этого немного срывало крышу, поторму что для того, чтобы ругаться им хватало лишь пары матерных междометий, выкрикиваемых поверх громыхающего клубняка, ненавидящих взглядов, а для примирений - одного косяка, выкуренного паравозиком, позже я оказался прицепным вагоном в этом составе. И это казалось не более чем забавным, никого не стремал скрытый эротизм во вдыхаемом из чьих-то губ дымке, никто не спрашивал, какая желаема очередность, это было похуй... Как и то, что мы втроем засыпали после двушки пива на одной постели, а просыпались оттого, что Роззи, проснувшись в четвертом часу утра начинала яростно что-то играть на фортепьяно. Рамси просыпался как-то очень легко, будто и не спал вовсе, растягивался на постели, закинув на меня ноги и подперев голову рукой, и пристально, изучающе смотрел на напряженную фигурку Роззи, а я - на них обоих. Это был очень важный момент, я чувствовал, что нельзя заговаривать, прерывать этот монолог, воплощенный в песне. Претензию, обращение, накопленную, порой обиду? Когда Роззи заканчивала, Рамси, хмурясь выдавал что-то вроде:
— Я услышал тебя, детка. А теперь, иди сюда. — Она ложилась между нами, иногда улыбаясь, иногда - всхлипывая, но опустошенная и выговорившаяся, и засыпала. Как- то, я пристал к ней с этим:
— Что он услышал, Роззи, о чем это было? Почему я этого не услышал? — она томно затягивается и смотрит на меня как на полудурка.
— Потому что ты не умеешь слушать, все просто. Смотри. — Она пробует клавиши инструмента пальцами, и начинает наигрывать восточные мотивы. — Ты видишь, это караван с верблюдами, который идет по пустыне. Они устали, ты слышишь это? — левая рука повторяющимся мотивом задает тяжелый мотив, а правая филигранными кружевами ложится на эту тревожную канву. Теперь, когда она озвучила это, я слышу. Но блять вот хуйня - сам бы я до этого не додумался.
— Так и с Рамси. Слова тянут за собой слова, претензии - претензии в ответ. А музыка...она не бывает двусмысленной. Ее куда проще трактовать.
Я молчу, о том, что это пиздец, как странно, просто беру сигарету из ее рук.
— Если ты скажешь, что при мысли о моем имени, тебе приходит в голову тупорылая Роуз из Титаника, я тебя убью.
— Нет, мне приходит в голову Guns N' Roses, где ты - розы, оплетающие револьвер. А револьвер - Рамси.
— Хорошо.

***

Мать начинает напрягать, то, что я проебываюсь круглосуточно у Роззи и Рамси, начинаются какие-то тупые истерики и попытки занять меня чем-то, меня устраивают в паршивенький придорожный магазинчик, который преимущественно торгует сигаретами и выпивкой, и работает до последнего клиента, мне не в лом, просто это пиздец как скучно, сидеть там ночами. Все заканчивается, когда сальный мужик внушительных размеров в третьем часу ночи распускает язык с воплями, что выебет меня прямо тут, на витрине, а я успеваю только прикинуть, успею ли я пырнуть его хоть разок колбасным ножом. Ничего этого не происходит, Рамси, как ебанный принц на своем прогнившем шестаке разрезает пространство, ставшее густым, как сливочный пуддинг, и увозит меня, трясущегося, к себе на хату. Напоследок я пизжу из ларька ящик пива и каких-то там сухарей, с них станентся, если что - свалю все на недонасильника. На этом моя летняя подработка благополучно сворачивается.

На следующий день повидение брата и сестры было каким-то...подчеркнуто ласковым, тошнотворно жалостливым, как к смертельно больному. Нот я пытался игнорировать этот нонсенс, в конце концов слова тянут за собой слова, а мне никаких слов не хотелось. Меня устраивало, что между нами стирались не то чтобы личные границы, даже, а скорее даже телесные, проснувшись среди ночи я ощущал себя шестируким и шестиногим трехголовым чудищем, и оно было куда сильнее, чем придушенный всем этим дерьмом, я. В то же время, домой хотелось нестерпимо, не то, чтобы я об этом заговаривал, но это было слишком явно, а они были мне слишком близки, чтобы не заметить этого. Играть в бутылочку втроем, в засмоленном, как Карфаген, гараже, было охуенно. Здание без крыши, благодаря чему, можно не парясь жечь ветки и прочий мусор в жестяной бочке, притарабаненной Рамси, и при свете огня их лица выглядят почти сакрально, мне выпадает в пару с Роззи, и она зачем-то тащит меня в соседний сарай. Странно, на самом деле, учитывая, что раньше мы такими мелочами не заморачивались. В сарая старая машинка зингер на витых ножках и сваленные в кучу лекала с человеческих ступней. Их отец был когда-то сапожником, но это знание ни разу не облегчает того факта, что лекала выглядят обглоданными каким-нибудь маньяком ступнями в лунном свете. Роззи жмется ко мне, трется бедрами о пах, и целует как-то...иначе? Не как при брате, развратно, будто опытная женщина, нет. Куда трепетнее и пугливее, словно пробуя на вкус, ласкает меня, там, с низу, на что я моментально реагирую, усаживая на хлипкий столик зингер, но продолжить она не дает:
— Пойдем, Рамси хотел тебе что-то сказать. — Выскользнув из объятий обратно в гараж, она садится к брату на колени. То, как она оба смотрят на меня, заставляет напрячься.
— Ты понимаешь, моя сестренка уже совсем взрослая... — он потягивает пиво с горла, а Роззи встает и начинает танцевать вокруг бочки с пламенем под несуществующую музыку, краем глаз я не могу не отметить, что танец весьма откровенный, а я еще не до конца отошел от ее поцелуев в сарае. И тут до меня доходит, о чем меня будут просить. — Я думаю, ты отлично подходишь для нее, и, думаю, не будешь возражать, чтобы я присутствовал. — Танец становится резковатым, ломанным, тени пляшут с языками пламени в унисон, а я хватаю прокопченный воздух ртом, не зная, как реагировать. Не то, чтобы я не думал об этом, но так...
— Рамси, прости, я не могу... — фразу закончить мне не дают. Рамси встает, подобный шарнирной кукле, и принимается дергаться в такт сестре, словно бы я один идиот, который не слышит громыхающую здесь музыку. Это что, блять, ебанная провокация? Я пытаюсь сказать, что не против, как таковой, и что он меня неправильно понял, но он обрывает меня:
— Все отлично, Аль...мы просто недостаточно хороши для тебя, расслабься.
Иди потанцуй. [Иди на хуй]
Я срываюсь с пня, и выбегаю на улицу в сторону дома, в груди гудит, или это те злосчастные биты, под которые дергаются Роззи и Рамси?
Я приходил к ним на утро, и...на следующее утро, пытаясь завязать разговор, как и прежде, согласиться блять на все, в конце концов, но нет. С хладнокровием хирурга меня отсекли от этого сопряженного организма, и все как бы норм, вроде. Но через неделю там начал тусить какой-то кореш Рамси. Уебище, если честно. Я перестал ходить.

В тот год, промозглым ноябрем, я ходил к Роззи в консерваторию, благо универы наши находились на двух концах одной бесконечно длинной улицы, она сняла аудиторию, где на сцене лакированным монстром стоял рояль, подняла крышку, и сыграла. И...я услышал. Я понял. Внутри струнчатого брюха инструмента все ходило ходуном, я не мог оторваться. Она вышла замуж за чувака, игравшего на фаготе (такого же нелепого, как фагот), разосралась с Рамси и уехала куда-то далеко, куда я за ней точно не поеду. Да и зачем. А он, лет через пять женился на жирной бабище, которая беременела каждый год.


Вычесывать лень.

23:20 

Внезапного знакомства пост

химерная вечность
Я вижу, что за последнее время на меня подписались новые люди, и список ПЧ так и пестрит красными никами. Быть может, кто-то желает познакомиться, перекинуться парой слов?


запись создана: 23.09.2016 в 22:41

14:23 

дурка

химерная вечность
Я не знаю, зачем я туда сунулся, но пришел я с собранной сумкой и настроем, что побуду пару-тройку недель, отдохну, почитаю...курорт. Типичная совковая дурка, полы из битого кафеля, дверей не предполагается. Кто-то лежит на койке, пускает слюни, кто-то бьется монотонно об стену. Кто-то чуть более адекватен, большинтво — тощие и без признаков сознательности на пустом лице. Я не ел из раздачи из брезгливости, скорее интуитивно, но потом разобравшись, понял, что и не стоило. Там в еду что-то подмешивали, пациенты это знали, а персонал слишком часто менялся. Раз в неделю завозили еду, по сути - пациентам, но к ним доходили лишь остатки, остатки съедались овощами, а то, что происходило на приемке... Персонал дурел от этой еды, это было страшно, подвезли мясо - начинали драться, хватать его, есть сырьем. Медсестры, доктора, санитары...все пытались съесть или унести, вырвать побольше. Однажды пригнали какой-то противный куцый суп, баланда вонючая, по сути, - одна опрокинула его на себя в попытке выпить прямо с кастрюли и была им задавлена. В первый мой день приемки, я понял, что самые адекватные тут — психи. Те, кто кажутся паранойиками, озираются воровато, ни с кем не заговаривают, они съели меньше психотропов, их безумие понятнее.

В один из дней, медсестра в конце смены взяла мою сумку с вещами и начала раздавать их направо и налево, я поймал за руку, начал скандалить. До поры до времени она казалась более или менее разумной, но в определенный момент, когда я начал требовать главного, она подвела меня к черному коту и сказала, глядя на него, как в трансе:
— Попроси у него и вещи вернутся. — В тот момент мне казалось это логичным, и я попросил. А потом словно в голове перещелкнуло...блять, что я делаю?
Я обхватил кота и впал в ступор, казалось, что он — единственный оплот адекватности в этом месте. В вещах была книжка, толстенная, единственная вещь, которой я дорожил по-настоящему. Я попытался спасти книжку, но псих которому она ее отдала, съедал страницу после чтения. Я говорил что она слишком тяжела для него, что вызовет обострение его безумия, медсестра отвечала мне мне:
— Ты понимаешь, они очень любят смотреть звезды. Они — потерявшиеся, отбившиеся от стай светлячки, поэтому так часто выходят в окно. Просто они хотят вернуться обратно.
Я махнул на нее рукой, а вечером того же дня псих вышел в окно. Залитая слюнями, съеденая наполовину, книга осталась лежать на его кровати.

Я сам начал ехать по фазе, пришлось писать в блокнот все, что делаю, мысли, выведенные для себя правила:
Не есть их еду. Пить только бутилированную воду с газом. Есть только запечатанный йогурт.
Не попадать в токарку там отрубают сознание. Током. Потом два дня лежишь как овощ, ссышь под себя. Сильные забирают еду у слабых, слабые либо начинают есть привозимую баланду, превращаясь в овощей, либо мрут от истощения. Забирай еду.

Как-то, эта химия все же попадала мне в организм, бывало, какая-то мысль приходила но я не мог ее обработать. Не мог понять что она значит. В моей голове крутилось «таксовахта таксовахта таксовахта», я качался из стороны в сторону пытаясь не забыть, повторяя, пуская слюни. Исписал ею весь блокнот. Потом попустило. Я вспомнил почему это важно.
На ней персонал ездит отсюда во вне и сюда, обратно. Но они так зомбированы, что кажется даже не сходят с нее, просто катаются по кругу.

Я выкрал из прачки одежду, светло-салатовый халате, переоделся, надо было успеть пока приход не начался снова. Вышел, изображая транс, сел в эту вахту, никто на меня даже не смотрел, это было обычно. А после, просто вышел на одной из городских остановок. Была ночь, мне остановили под фонарем. Мне было страшно оказаться среди здоровых, я боялся, что слишком сильно сейчас отличаюсь от них. Но светились витрины, загорались огни, машины ехали потоком. Я стоял в салатовом халате.
Босой и под дождем.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

20:57 

Дом, в котором...

химерная вечность
Рекс — Максу

Я порочен до склизкого дна,
я живой до разумных пределов.
Почва дерном ли удобрена?
Вырастаю из мертвого тела,

оплетаю корнями ребро,
из глазницы змеится лианой
мое тонкое серебро, с лунным
отсветом глаз желто-пьяный.

Я живой, ты же - латы корней,
привязавших меня к этой почве.
Я живой, и от мысли больней
этой, может быть только ночью.

В коридорах неровный мой шаг
отзовется твоим хриплым смехом,
и бессильный мой вопль - дурак! -
хохотнет мне в лицо гулким эхом.

Я живой... но какою ценой,
твоей кровью напитаны жилы.
И химер моих жадных конвой,
облепивши родную могилу,

Разрывают плоть по ночам,
я кричу, я царапаю шею,
а на утро, прильнувши к плечам,
обнимаешь - вдохнуть я не смею,

не спугнуть эту тонкую Тень,
два крыла мои дрогнут от ласки.
Я обязан прожить новый день,
чтоб увидеть Тебя в страшной
сказке.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

12:54 

химерная вечность
После секса с таким остается чувство испачканности, и дело тут не в том, что он попахивает потом, мгновенно засыпая, а ты, молодая да звонкая, смотришь на это щуплое дряхлеющее тело и не можешь себе объяснить, на что ты тут повелась. А дело в том, что ты использовала его не по назначению, как самка, что видит выдающегося самца, и хочет засунуть его себе поглубже, как в карман. Животное желание обозначить своим, привязать. Но дура, не это в нем главное, он инструмент, конвульсивно мечущийся разум, циничный выблядок со взглядом провинившегося мальчика, потерянной сироты - его безумие - вот, что в нем привлекает, острый ум - но его-то в себя не засунешь, подругам не покажешь. И он лежит рядом с тобой, как сдувшийся шарик, а ты знаешь, что когда он проснется и наэлектрезует собой пространство, ты снова станешь безмолвной самкой под его взглядом. И тошно от этого, так тошно...

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

16:56 

День честности

химерная вечность
- Странный он, - говорит ссутуленный человечишка, весь в мазуте, вбившемся прямо в седую щетину, - пьет, как не в себя и не пьянеет! Бухали вон...месяца три назад, всю горькую у меня вылакал. Спиртом догонялся, не морщась. Желваки ходунами ходят, а глаза - сушеная черника. Не мигают. Сколько мы...ночь просидели? Десяти слов друг за другом не сказал.
Техника вся проржавела на барже, сети прогнили. Пахнет йодом и солью, качает прибой. И этот - как сушеная вобла, просоленая и со впавшими щеками, лючок откинет и канатиком самопалочку подтянет из воды. Беломор здесь был бы уместен, но нет - Ява. Гнусаво что-то бормочет, суетится, огурцы там, сальце с чесночком. И я сижу, такой неуместный здесь, в новеньких levi's-ах, в похмелье и в пальто. Телефон из внутреннего лучше не доставать, зачем нервировать человека. Отпиваю его самопал, не плохой самопал, я и хуже пил, закуриваю сигарету. А ведь здесь должен был быть я. В замусоленном свитере, жалкий, как побитая дворняга в проплешинах. И так мне неловко за это, так погано, что я отпиваю с горла еще. Сентябрь только, а свинца больше, чем в ноябре в этом небе. Я докурю и спрячусь обратно в ночной город, лупастый мерс и широкое пальто. И только на окраине города и моей памяти, запрятанный в доках и списанной военно-морской рухляди, мое дрожащее стыдное прошлое - этот человечек. Завезу ему Беломора раз в месяц, спрошу о втором... с мертвыми глазами. Но встречаться не стану. День честности, раз в году. Честности перед собой.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

13:04 

Смотритель маяка

химерная вечность
Я не знаю, с какого момента и отчего появилась Зона, но она разрасталась коростой, ползла, отвоевывая кочки и овраги. На границе с жилыми городами от нее выстроили ограждение, и гирляндой по ней располагались вышки, на десяток вышек - один смотрящий. Ломается ли техника, пытаются ли псы прорваться через ограждения. Раз в пять лет по уходу за вышками назначался смотритель, и им был я. Я пришел туда совсем молодым, и в первый же вылет попал в передрягу, пес выскочил откуда-то и сбил меня с аэроскутера. Повезло, что не упал на одну из аномалий, но Зона почувствовала меня. Одноглазые вышки метнули свет своих прожекторов ко мне, сирена взвыла, но я потерял сознание, и не видел, как ко мне медленной черной дымкой ползет морок.

Под морок нельзя было попадать, об этом с пометкой warning!!! кричали все инструкции, а там, где он прошел, оставалась сожженная химическим ожогом земля, и кости тех, кого он настиг. Но я был жив. И даже видел сны, о которых не стал писать в рапорте. Суеверные новички потом сказали, что я целованный Зоной, я про себя добавил, что скорее...изнасилованный.
Очнувшись, я нашел аэроскутер рядом с собой и двинул к своей вышке. Видимых повреждений не было.
Через месяца три, может пять, спокойной и рутинной службы я услышал детский плач. Сперва думал, что мне кажется, но спустившись с вышки в ночной темноте нашарил фонарем маленький сверток с пищащим нечто. Я не стал его подбирать, меня пробило ознобом, я убежал к себе и еще долго пытался припомнить подробности того своего первого дежурства. Второй раз я увидел его уже в конце своих пяти лет. Я не сомневался, что это он, и по глазам видел, он - мой сын.

Он прибегал к вышке, прыгая через кочки, словно и не было вовсе никаких аномалий, или словно бы он их чувствовал, но огибал...игрался возле башни, как обычный ребенок, поднимал глаза и смотрел прямо в то окно, откуда за ним наблюдал я. Встречаться с ним мне не хотелось, я боялся...не понимал. Но оставлял еду, хлеб, печенья из своего суточного пайка, жалел.
Позже меня отозвали с Зоны, мой срок был окончен, но я просился обратно, там оставался ребенок, совсем один, и я не мог просто уехать. Был медосмотр, мо мной общался психиатр, признал абсолютно стабильным, ограничений нет...и меня снова направили в зону.

И все пошло по накатанной, обходы вышек, ремонт оборудования и наблюдение за ребенком...который стремительно рос. Однажды он пришел к вышке и начал звать, впервые. Раньше он делал вид что не замечает меня, будто приходит случайно, хотя, конечно знал, что я слежу. Он звал меня, и он был ранен, укус пса, весь бок был разодран, из выразительных черных глаз, точь-в-точь, моих - ни единой слезинки. Только сдавленные стоны во время перевязки. Нелюдимый и немногословный, он уснул на моей кровати и проспал двое суток, поел и ушел. С тех пор он приходил ко мне, губы молчали, но в умных глазах читалась признательность. Через время он пришел с псом, тем самым. Пес скулил и рвался из веревки, но рука держала твердо, била сильно. Вскоре он приручил его.
Юноша рос, оставаясь таким же немногословным, он поджидал меня каждый обход у вышки, сопровождал, когда я несся на аэроскутере, ничуть не отставая. Огибая аномалии по чутью и внимательно изучая, как я управляюсь с вышками. Шел третий срок моего прибывания тут, последний. Я рассказывал ему о мире за границами Зоны, о цветах и небе. И когда пришло время, он снова ждал меня у вышки, мы двинули к воротам, он был мрачнее обычного, я взял его за руку, а караул, увидев второго человека, ошарашено отступил. Что-то передавал по рации, я тянул его за собой, но рука словно таяла в моей. На границе он остановился, и неумело растянул губы в улыбке. Он не мог уйти, он был частью Зоны, мой сын от густого морока. Меня вывели под руки, он повернул обратно.
С тех пор на моей вышке никто не работал, да это и не требовалось...маяки на этом участке больше не ломались.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

13:35 

Факты об Аль

химерная вечность
Планирую пополняемую рубрику, посмотрим, что из этого выйдет.


Внезапно, о домашних животных. Коров я вообще не боюсь, я вырос в ауле, и по нашей улице они проходили десятками. И до моих пяти лет у нас корова тоже была, я запомнил ее еще и потому, что картинка эта о неотделима от воспоминаний о бабушке, это была ее корова, но когда она умерла, содержать ее стало некому, я видел, как дед увозил ее, плачущую, на телеге, привязанной к трактору. Плакала ли она оттого, что понимала, что хозяйка умерла, или просто была напугана...я не знаю. Но скотину было безумно жалко. И к коням я привычный. Мужик соседский держал с десяток, он дружил с цыганами и они ему этих коней крали. И вот однажды они ему привели серую лошадь в яблоках, совсем буйную, необъезженную, ребятня сбежалась на шум, и мы видели, как она выбила задними копытами двери стойбища в первый день. Позже, когда мужик водил ее на пастбище, нее были восьмеркой перевязаны передние ноги, и она ковыляла кидая обе ноги вперед, с трудом, в общем, ковыляла. И в один из дней, когда он вел ее с пастбища, она взбесилась...как раз перед нами. Порвала перевязь и галопом понеслась на скамейку, на которой, как воробьи, сидела вся местная ребятня, с ними и я. Мы вскочили на сиденье скамьи, а она на дыбы. Мы перемахнули через забор, а мужик, здоровый, косая сажень в плече, накинул вместо поводьев петлю веревки лошади на шею и взвился в миг ей на спину. Начал хлестать черным толстым кнутом, рассек всю задницу до крови, но лошадь остановил. И поскакал на ней прочь. Я позже видел ее, она из статной, гордой и лоснящейся превратилась в толстую и покорную клячу, впряженную в телегу, и везла заметно постаревшего, пьяного, спящего сидя мужика домой.

***
ранее опубликованное

запись создана: 13.04.2015 в 22:10

13:15 

химерная вечность
Снилось, что я оказался перед тяжелой высокой дверью, когда-то величественной и резной, сейчас же, преступно замалеванной казенной масленой краской на манер совдепщины. Не раздумывая, я отворил ее и вошел и дверь захлопнулась за мной, и я понял, что не смогу вернуться. Я оказался на тропическом острове, у берегов которого разбился викторианский корабль с множеством мачт, обломки корабля возвышались по над утесом, и я почему-то знал, что у крушения этого корабля есть неявные причины, которые я должен был разгадать. Кроме этого, на острове обитали аборигены, и чем ближе я к разгадке подбирался, тем яростней меня выслеживали аборигены с прирученными леопардами и копьями.
Китово брюхо корабля скрывало в себе множество секретных механизмов и потайных ниш, я то и дело натыкался на обрывки записок и кусочки неведомых карт. Я жаждал ощупать корабль целиком, попробовать все повертеть, но аборигены мне мешали, каждый раз, с воплями на меня налетая, сшибали с ног. Я умирал то от толстой стрелы, смазанной ядом, то от тяжелого копья, то меня рвал леопард, я умирал снова и снова, и все начиналось заново. Примечательно,что если я не брался за квест, то они были вполне доброжелательны. Кормили меня диковинными и экзотическими блюдами. А после вели меня к женщине в возрасте. Высокая и стройная, сохранившая остатки красоты, она разворачивала передо мной грубо сотканное полотно и на нем были следы женских тел. Будто бы они вымазались краской и сели на них так, чтобы отпечатались силуэты их бедер, грудей, половых губ. Женщина говорила мне - выбирай.
Я выбирал, и в момент соития выбранная мною аборигенка меня убивала. Я выбрал не ту женщину, или я сделал с нею что-то не так, как должно.
По ощущениям и квест и секс были очень похожи. Эмоции от жизней одинаковы, сперва интерес, заинтригованность, возбуждение и в конце - неудовлетворенность.
Будто я был близок, но смерть оказывалась на мгновение ближе.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

12:48 

химерная вечность
Как-то, один из критиков писал, что от моих снов ощущение незавершенного полового акта. В целом и общем, я с ним согласен. И да, последние сны именно из той категории.

Я был мальчиком-подростком, долговязым и тонким, лет пятнадцати. И был влюблен в девочку-соседку, которая была младше меня, лет десять, молочный румянец, трогательная припухлость рук. Она была очень милой, голубые глазки, конопушки на носу, нежные соломенные кудри. Но однажды она проснулась мертвой... Она не могла уже веселиться, не могла играть со мной, не прыгала вприпрыжку в классики, когда я расчерчивал дорожку перед домом мелом, стыло и невидяще смотрела перед собой, пока я качал ее на дворовых скрипучих качелях. Я не позволял ей умереть совсем...цеплялся за нее, а она говорила: ты гвоздь, прибивающий мою бессмертную душу к этому разлагающемуся телу.
Ее родители просили меня отпустить ее, приходили ко мне в комнату и плакали, и арлекины с пупсами смотрели с полок детской на них равнодушно, а я захлебывался от гнева. Как они могут так говорить о ней так, как могут просить меня об этом, они же родители! А они говорили, говорили... Она уже не спала по ночам, просто лежала с открытыми остекленелыми глазами, не желала есть, пить. А я приносил ей жизнь - хомячков, которые умирали от ее прикосновений, цветы, которые гнили и начинали плохо пахнуть. Я не мог ее отпустить. Я водил ее, еще совсем малышку, за ручку, я завязывал ей бантики на косичках, но волосы облезали с клочками кожи, когда я пытался их расчесывать.
На крыльце ее дома стоял старый не подключенный холодильник, ржавый по углам, она закрывалась в его пузатом нутре, как в подобии гроба, говорила, что там ей лучше, чем среди кукол, подушек и родителей, чем среди живых. И однажды родители сделали ей похороны, без гроба и тела, просто много людей пришли проститься с той, которую не знали, которую не любили, как я.
Я не хотел, чтобы она это видела, забрал малышку к себе домой, отвел ее на чердак, там у меня стоял телескоп и какие-то странные окуляры. Мы смотрели на звезды, а потом я, дурачась, одел эти окуляры на себя, и... я не увидел ее. С чердака я видел людей, родителей, а ее не было... ее давно уже не было. Я снял окуляры, но она так и не появилась, я искал ее...но ее нигде больше не было. Я спустился к родителям и сказал, что не могу ее больше увидеть. Я кричал, не находя виноватых, плакал И мне рассказали, что она давно мерва... что я один ее видел все это время.
И что наконец ее отпустил.




@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

19:23 

Коньячный сентябрь

химерная вечность
Давай не будем о другом. Давай о том, что меня волнует. Коньячный сентябрь в моем бокале, декорации те же - больница в увядающем парке. Пустая палата и сумерки. Не заходи сюда, будь там, за порогом, за окнами и за гранью. Будь вымышленным другом, моим, за отсутствием прочих. Коньячный сентябрь. И брезгливость перемешана с жалостью, когда душевая кабина заляпана чьей-то кровью, и вода в чаше встала и не хочет уйти. А ты не можешь заставить ноги идти в эту ржавую воду. Давай не будем. Я пытаюсь не видеть такое, о чем потом снится, но снова находится что-то, что пробьет в моей памяти брешь.
Как - Простите. - И спрятанный взгляд. За это не просят прощенья. Коньячный сентябрь. Я так далеко ото всех, что мне трудно со всеми. Особенно с теми, кто ближе - так проще запрятать страх. Пустая палата и сумерки. Всеми забытый и брошенный, голубь застрял в проводах.

16:38 

В вашей желчи крови не обнаружено.

химерная вечность
Наверное надо завести другой дневник, чтобы не рвать сложенную тематику неформатом, но мне лень. .
В течение множества ходок по больничкам я стал ловить себя на мысли, что начал бояться дома, как места, где мне неминуемо становится хуево. Даже рефлекс, кажется, на раковину выработался. Поэтому первое, что я сделал, попав домой, это впал в панику. Я не знаю, как обходиться без рингера, церукала. Меня тошнит от вопроса — может быть ты что-то хочешь поесть? Потому что каждый прием пищи как рулетка. Примет - не примет. Не стал продлять больничный, думал — с понедельника выйду. Хочу выйти. Я скучаю по людям. Я хочу отвлечься от ощущений собственного тела. Но первая же вылазка показала — двести метров — мой лимит. После я начинаю умирать и фонтанировать. С этим ничего не поделаешь, это надо просто пережить и я уже свыкся с этим. А сегодня с работы позвонила начальница: «Сегодня человека на скорой в реанимацию увезли. Не выходи. С вами, задохликами, так спокойнее».

@темы: «Я не особенный. Я — это тень моей тени»

URL
09:02 

Ожидание

химерная вечность
Две недели отпуска и четыре недели больничного, и, должно быть, это самый спокойный период в моей жизни за последние годы. И самый счастливый. В этом постоянном беге перестаешь чувствовать жизнь, а двухнедельные передышки — мизерны. Некоторые проблемы со здоовьем все еще остаются, все еще есть слабость. Я много сплю, лежу. Но это от недостатка питания, как мне объяснили. Вешу как полсобаки, да. После вылазки на рынок, когда я оказался в четырех кварталах от дома с полным ощущением, что не дойду...и пару пакетиков натаренных не донесу. Выкручивался я из положения совсем забавным способом — отловил двух мальчонок на рынке. сунул им сотню. Было стремно, но что делать) Но больше на приключения не тянет. Нужно что-то решать, либо продлять больничный снова, либо выходить на работу (где меня, наверняка тихо ненавидят, но мне пох)
Начались дожди, после изнуряющей жары, огромное счастье. Мне хочется уютных заоконных холодов, теплых вязанных носков, мягкости и спокойствия. Я такой весь домашний ленивый кот. Хочется скорее нового года.
Так непривычно. Радостно и светло.

@темы: «Я не особенный. Я — это тень моей тени»

11:23 

Чужие рассказы о жизни не имеют ко мне отношения

химерная вечность
Эта фраза в последнее время стала моим девизом, моим щитом. Мелом, очерчивающим от всего, что сейчас меня окружает. Это их мазохистское чувство перемусоливать свои и чужие проблемы, примерять на себя, пугаться и истерить. Псевдосочувствие, высасывающее всю внутреннюю радость. Надо проходить мимо. Мимо открытых дверей операционных, не заглядывая. Мимо отходящих от наркоза в коридорах. Не пуская в себя. Не пачкая себя об эти мысли и эмоции. Пусть это все останется им, ко мне это не будет иметь отношения.

@темы: «А я курю, отбросив все слова. И думать вредно — жалкое пристрастие»

22:31 

Абхазия

химерная вечность
13.06.2015

Сложно описать это словами, - бессилие людей, их, какая-то глупая, муравьиная возня, на фоне этого опьяняющего величия. Здесь - смерть прихотливо щерится за каждым поворотом крутого серпантина, будто каждый оголенный пик, там, в низине, жаждет крови, призывает, гипнотически манит своей доступностью, возможностью. Близостью. И ты чувствуешь ее теплое влажное дыхание. Здесь, где здания так и не оправились от последней, двадцатилетней давности, бомбежки, лианы отвоевывают обратно свои территории, раскалывая кирпич корнями, вгрызаясь в него, рассыпая на песчинки. Все вышедшее из земли рано или поздно, в нее же вернется.











Новый Афон, мужской монастырь, до которого путь лежит отвесной тропой на гору, словно бы все здесь твердит, - вам здесь не рады. Каждый булыжник, отшлифованный ногами монахов, несших на своей спине все камни монастыря, - это испытание, которое следует пройти не спотыкаясь. Эти стены, фрески и святые лики ни разу не реставрировались, те же глаза смотрят со стен вот уже две сотни лет, трещины разбегаются по лицам в причудливых узорах. Братья беспристрастны и каждую секунду здесь чувствуешь, что тебе всего лишь разрешают тут быть. Воскресный молебен перемежает русскую речь с шершавой абхазской.











Новоафонские пещеры, Анакопия, подсвеченная прожекторами, обнажает подземное озеро, жидкий малахит плещется на дне пещеры и кажется, что со дна его на тебя смотрит хтоническое чудовище, и, стоит только оступиться, обсыпать камерную крошку в его бездонный коцит и пещера огласится перекатистым рыком, дрожью земли. И поглотит всех тех, кто посмел вторгнуться в его владения. Карстовая полость в теле земли такова, что мост, по которому могут пройти трое людей бок о бок представляется тонким и хлипким, а нависающие хищно поблескивающие пики походят на клыки этого чудища. Царство тишины и холода, столь огромное, что запечатлеть на фото это просто невозможно, а то, что удалось ухватить кажется ничтожным и жалким по сравнению с величием и неохватностью оригинала.










@темы: «Рассветы моей холодной планеты...»

19:21 

опоздавшие птицы

химерная вечность
Город раскрывается, как шлюха, которой оплатил всю ночь наперед и отказался трахать, просто затем, чтобы смотреть в эти бездонные желтые глаза. Город раскрывается, окончательно потеряв чувство стыда, стягивает с плеч безукоризненный фасад своих вылизанных набережных, идеально подстриженных лужаек и пустынных скверов - это все для чужаков, мне же, кровь от крови его, - ветхое исподнее прокуренных парадных, солнечные блики на заляпанных окнах прогнивших зубов-многоэтажек и тайны его в закоулках исписанных стен.



@темы: «Рассветы моей холодной планеты...»

19:07 

Женщина-рыба и пять смерчей

химерная вечность
Я ехал к дому, который домом мне совсем не был, к женщине со скользкой блестящей кожей, которую я совсем не знал, по городу, чьи улицы кончаются океаном. Старый скрипучий трамвайчик тормозит на моей остановке и я вижу тот дом, сломанным клыком торчащий посреди зеленеющей пучины. Ветер бушует, мои волосы взмывают вверх, а волны все выше взбегают на уличный асфальт. Я иду им навстречу и меня накрывает шквалом этих волн. Мне пройти недолго, под водой два квартала, а позже - направо. И вверх по ступенькам дома, наполовину погруженного в воду. К холодной женщине, с годами все больше становящейся рыбой. Она выращивает водоросли на подоконнике. А мне смотреть из окон ее странного маяка на шторм и пять смерчей, огибающих город, улицы которого уходят в океан.



@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

14:45 

Критика от Nordream

химерная вечность
Давно это было, я еще носил свой тотсамый дизайн, и, наверное, к нынешнему состоянию дневника критика уже не так подходит, но я заказал, и проебал момент готовности ее, а сейчас решил — годно же, и пусть будет, для истории.

Пишет Nordream:

Albert Osbourne предложил убить кого-нибудь, чтоб получить мой отзыв, и я не смог устоять, глупое сердце дрогнуло, знаете ли.
Приобщиться к истине.

Итого, неожиданно столкнулся с тем, что затрудняюсь ставить оценки по некоторым пунктам, так что в этой работе решил избавиться от них вовсе.
Общее впечатление:
Самая частая конструкция, которую я использовал при написании, - это "с одной стороны, ..., с другой стороны - ...", собственно, эти слова можно счесть квинтэссенцией моего сочинения*) Ваше беспокойство о том, что дневник может напугать, совершенно беспочвенно.

@темы: «Искажать себя — тоже искусство»

22:57 

Танцуй!

химерная вечность
«Мы странно оказались рядом,
Приняв одну микстуру с ядом.
Теперь мы принимаем виски,
И в голове смешались мысли.

Вокруг вода, песок и камни.
И время меряя глотками,
Мы изучаем этот берег.
Волна бежит и что-то бредит.

Хочу уснуть и не проснуться,
Уйти в моря и не вернуться,
Или вернуться только вместе
С тобой, так много интересней.

С тобой так много интересного
Вокруг, совсем не тесно
Без площадей, вокзалов, станций,
Без этих всех цивилизаций»
© Сплин




@темы: «Когда мы не сможем с тобой говорить, я буду тебе...петь», «Рассветы моей холодной планеты...»

10:49 

Настроенческое

химерная вечность
Потребность в плеерах все же взяла свое, прибег к плеер.ком, он хоть и уебищный, но хоть всегда под рукой, не надо ничего заливать самостоятельно и нет проблемы с тем, что со временем хостинги сливают музло а по дайру остаются торчать лишь пеньки, в общем, теперь так.




Кстати, почему с центрированием такой баг, никто не сталкивался?

@темы: «Когда мы не сможем с тобой говорить, я буду тебе...петь»

Raven Hall

главная