• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: «пишу о сексе в рамках никотина. я просто не умею о любви» (список заголовков)
21:29 

химерная вечность
Черничные сумерки. Небо блекнет, и я чувствую себя гигантским синим китом, все глубже погружающимся в холодную тишь океана.
Чувствую, словно бы надо мною проносятся толщи воды, корабли, самолеты, в темнеющей пучине облаков. Словно бы стерлись границы меж океаном и небом и мириады звезд пылают на самом морском теле, необъятном и величественном. Холодные и далекие светила, направляющие свой слабый отблеск через тысячи лет, только лишь для того, чтобы отразиться в моих глазах. Это безмолвная музыка сфер, едва ощутимое колебание космического купола, вибрируя, прошивает мой океан и каждую частичку моей неторопливо рассекающей воды, китовой туши. Я выдыхаю приливами на твои берега.



@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

20:16 

Расщепленная ярость Джека

химерная вечность
Ты хочешь? Я стану твоим персональным Тайлером Дёрденом. Я буду жить так, как ты бы никогда не решился, я буду сбивать костяшки кулаков, пока твои руки остаются целыми, я буду подставлять свое сердце каждой прокуренной Марле Зингер. Ты хочешь этого? Не бояться дрочить, когда хочется, трахаться, как в последний раз. Ничего застойного, я твое — сердце за минуту до взрыва. Я — твой болезненный оргазм после долгого воздержания. Ты же хотел жить иначе,так учись. Выбивать зубы тем, кому ты не осмелился бы ответить и словом. Ты молча просишь. Я выкину к чертям твой засаленный просевший диван, как и тот ящик, в котором ты находил для себя религию. Я сам стану твоим танцующим Христом, насаженным на твой гарпун китом, ледоколом, сломавшим твою корку нормальности, или сломавшимся о твою нормальность. Решать тебе. Но пока ты веришь — я существую.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

20:00 

Остановка в пустыне

химерная вечность
Чудесное место. Нет, правда. Предгорья Кавказа, там, где горы — это еще не хищно обнаженные горные пики, присыпанные стекольной пылью, а плавно-округлые холмы со стремящимися в бесконечность деревьями. Словно кто-то желанный разводит прихотливо бедра перед извилистой тонкой дорогой. Холмы расступаются, чтобы обнажить новые холмы. Изгибы природы. Изящная эротика припорошенного инеем леса. А дальше — небольшой обрыв и подернутое тонким кружевом льда, тело реки. И маленький домик прямо перед обрывом. За ним — терпко пропахший перегноем сарайчик с кроликами— альбиносами. Глаза цвета крови и мягкие брюшка. Температурит. Сознание словно пропущено через призму причудливо искаженного стекла. Здесь так спокойно, что окруженный зимней сказкой, чувствуешь себя на ладонях Господних. Хочется остаться здесь. Хочется глядеть на снег пока не проступят слезы.
Домой меня везли на заднем сидении, свернувшегося клубочком, где-то на границе сознания.
В окно я мог видеть только распушенные в небо ветви деревьев.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

20:49 

Внезапно

химерная вечность
Чем можно делать в девятом часу на работе? Правильно, клепать безвекторные стишки в блокнотег, чем я и занялся нынче.

Я не помню имени твоего, только лишь отдаленный звук,
Очень влажный и хлесткий, и хочется стереть его тут же с губ,
Тыльной стороной ладони размазать по подбородку.
Полоскать ротовую полость холодной водкой.
Вот и все, что я о тебе запомнил.

А знаешь: и горячий, и горький - от слова горе.
Я сам себе выдумал космос в глазах твоих блеклых, и море,
Я сам придавал пустому сакральный смысл,
Я спятивший нумеролог бессвязных и скучных чисел.

И это желание найти, там где нет, загадку.
Копнуть чуть поглубже, чтоб носом уткнуться в стену.
И может от этого грустно, тоскливо и... гадко.
Казавшийся бездной... а вышло, что мне по колено.

Ну, может, чуть выше. На уровне где-то по хуй.


А, ну да... Всем привет, я жив. И даже очень.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

03:51 

Одичалые

химерная вечность
Пишет ftu

Я никогда не слышал, но видел твой многоликий крик, что вспарывает внутри тебя прогнившую сердцевину, вытряхивая пепел. Все твои пять диких псов на взводе скалят голодные пасти. Один из них остроухий, чья мохнатая голова порождение нескончаемой головной боли, звукам миров, что он внимал. Другой остроглазый - белоокий, чья безродная мохнатая голова порождения нескончаемой печали миров, что он узрел. Третий ненасытный, роняющий ядовитую алую слюну, отравляя покровы миров, что он пожирал. Четвертый острый нюх с ожерельем тотемных костей тёмных проклятых богов, что властвовали в мирах, по чьим следам он шёл и втаптывал в истлевшие земли. Пятый пёс безымянный- многошепчущий, чья голова порождение нескончаемой бездны миров, что он принял в себя. Их свирепые пасти и пронизывающий вой провозглашают великий пир и я напою их жадные головы. Багровый лес устало стряхивает пепел.



Я видел, как твои широко разведенные колени вздрагивали, подобные крыльям бабочки, трепыхались, норовя выскользнуть из под меня, когда я насаживал тебя, словно обреченное насекомое на острие иглы. И эта готовность умереть в любую минуту, жертвенность, с которой ты вверял себя мне то восхищала, захлестывая безграничным чувством власти, то раздражала... До подкатывающего к горлу комка, до жгучего желания переломить этот по-птичьи хрупкий полый хребет одними пальцами, забрызгать кровью простыни.

Я слишком часто думал о том, что хочу попробовать тебя на вкус, не только сперму, ее я и так слизывал с пальцев и живота, еще теплую, после каждого соития, но кровь, живую, соленую. Твою кровь, из толстой пульсирующей артерии, твою плоть — сырыми ошметками на зубах, мне часто казалось, что я ощущаю твой вкус и я вздрагивал в темноте от липкого, сладкого, страха: проснувшись однажды, обнаружить, что пять небесных псов моих прорвались, и хищная сущность взяла надо мною вверх. Я вздрагивал, но ты...ты всегда умел управляться с ними.

Я боялся, что обезумев от боли Остроухий нападет на тебя, но тихий шаманий напев твой заглушал звуки миров, разрывавшие его голову, и он стихал, скуля у твоих ног, и внемля твоему голосу. Я ожидал, что Белоокий раздерет твою тонкую кожу, ослепленный слезами и печалью, но ладонью ты прикрывал его горячие веки, и веки переставали кровить. Я думал, Третий пес отравит твою душу ядовитой слюной, и ты окаменеешь и зачерствеешь, как засыпанные солью земли, но его яд становился на твоих пальцах не больше, чем слюной, и ты слизывал ее кончиком острого языка. Ты накуривал терпкими травами воздух, и проклятые боги высвобождались из ожерелий Четвертого, становясь безмолвной стражей за твоей спиной. И Многошепчущий преклонял перед тобой каждый, из целой бездны миров, склоняя перед тобой свою гудящую голову, и миры смолкали, устроенные на твоих коленях. Одичалые псы снова утихали под твоею рукой и багровый лес устало стряхивал пепел с моих висков.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви», личные посвящения

22:30 

Некрасиво

химерная вечность
Ты...некрасиво куришь. Это воспоминание — единственное, что я забрал с собой, твоего. Ты некрасиво куришь, изжевывая зубами стремительно желтеющий сигаретный фильтр, ты не стремишься изящно держать сигарету на излете, не умеешь чувственно затягивается, нет. Когда ты куришь, ты позволяешь себе быть самим собой, грубоватым и дерганным. Жадно втягивая дым, как тянул бы с хрипом воздух умирающий из кислородной маски, ты высасываешь сигарету за пол минуты и старательно давишь бычок. Я любил смотреть на то, как ты куришь, это было сродни тому, чтобы подглядывать за тем, как ты отливаешь, как бреешь яйца в душе, без стеснения касаясь себя, простые, механические действия, лишенные позерства и не имеющие цели понравиться, искренние. Самым искренним ты был когда молчал. И когда курил. И видеть это можно было только мне, тогда это казалось ценным, зачем-то значимым. Наверное, поэтому, меня цепляет не то, даже, что ты трахаешься с другими, а то что ты с ними некрасиво и нервно куришь.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

16:32 

Когда я приду

химерная вечность
...раскатом грома, что на горизонте,
я словно ветром вывернутый зонтик
в твоих руках, я напряженность спицы
натянутой материей, я птица,
затянутая в средоточие бури,
отчаянность плененных сотен фурий.
и взгляд навис взведенной гильотины
точенным лезвием над головой. Плотина
невысказанных слов прорвав, обрушит
свой шквал на плечи не умевших слушать,
я центрифуга в оптике прицела,
я иероглиф.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

22:31 

Ретроспективно

химерная вечность
Продолжая уже сложившуюся традицию заглядывать в мои давние записи, выудил эту вот вещь, которая вызвала...некое удивление, даже. Читаю, и чувство, что это из какой-то другой, не моей жизни, и что это вовсе не мои слова. Но главное не это. Я скучаю. По тем чувствам.

Так много между нами было, что
Разрыв стал в одночасье невозможен.
Зеркально чувствуем порез на коже,
Когда вскрывают общий кровоток.

Так тщательно сошлись в один узор,
Что я курю в затяг, — а ты вдыхаешь,
И фразы обрываются на: «Знаешь...»
Ежеминутно молчаливый разговор.

Так путано корнями заплелись,
Что проросли друг в друга — не расклеишь.
И если я умру — осиротеешь.
Хоть и в родстве ни разу не клялись.

И эта связь не страсть и не накал,
Я как солдат на оловянной ножке,
И мы с тобой слились в одной подложке,
В друг друге отразясь, как свет зеркал.


© 24.01.11

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

18:44 

Чётки

химерная вечность
...только теперь я заметил в его руках белоснежные костяные четки, хотя он перебирал их в течение всего нашего разговора. Просто делал это так неприметно, так...естественно, что неторопливые движения оставались столь же разумеющимися, как дыхание, как моргание, как все то, на что мы привыкли не обращать внимания. Он заметил мой пристальный взгляд, и пальцы замерли на заостренном волчьем зубце, отделявшем первые одиннадцать бусин от последующих, затем перевел взгляд белесых, выцветших глаз на меня, и продолжил:
— Знаешь, а ведь я никогда не был ни верующим, ни безгрешным. Я даже молитв толком никогда не знал. — Пальцы, размяв острый зубец, двинулись по кругу дальше, привычными отточенными движениями перекатывая идеально гладкие зерна на тонком шнурке. — Просто дух противоречия. Вера — это было единственное, что я мог поставить в противовес ее безверию, мне непременно надо было быть той крайностью, что уравновешивала бы ее сумасшествие. Крайностью, к которой она кидалась в моменты отчаяния и в поисках спасения, чтобы потом отторгнуть. На самом деле, мы мало чем друг от друга отличались.
Выдыхает горьковатый сизый дым из длинной белой трубки, в которой намешаны одному лишь дьяволу известные травы, и воздух между нами становится густым и тягучим, дурманит сознание, и я словно вижу ее образ через эту пелену.
— На самом деле она не нуждалась в глиняных кумирах... — он будто бы замолкает, но я слышу продолжение фразы — На самом деле, я был единственным, в кого она верила.
Образ перед моими глазами перетекает, ртутными каплями складывается в лицо с острыми чертами, точь-в-точь, что нынче передо мной, но неуловимо иное. Ее волосы вороньего крыла, вместо этих, седых до ослепительного сияния. Ее глаза цвета антрацитовой черни, вместо этих, белесых бельм на бледном лице. Словно сумасшедшим художником нарисованы два портрета одного и того же существа, но одно — углем, а второе — мелом.
— Ты говоришь о ней так, словно она уже мертва — произношу одними губами, боясь спугнуть наваждение.
— Она давно мертва, все что было в ней человеческого ее уже давно оставило.
Остаток ночи проходит в напряженном молчании, только дым из белой трубки стелется по столу, ниспадает призрачной шалью на пол, заволакивая столик пустой и притихшей таверны. Свечи чадят, выедая глаза, я и рад бы уйти, но это призрачное существо рядом со мной не позволит. Ему слишком тяжело сейчас оставаться одному, хоть вслух этого он никогда не озвучит. Ему слишком тяжело. И я подливаю из высокого кувшина дурное вино, он подносит к губам. Рубиновая капля скатывается с уголка его губ и падает на белый ворот. Он вскакивает, торопливым движением опрокидывая стул, пытается смахнуть ярко алое пятно, которого видеть не может. Шепчет одними губами «кровь...это все кровь, ее станет больше, если не остановить» и ухватив край ворота, принимается отрывать едва заметно запачканную материю, я смотрю на него, непонимающе, ошалело, когда он поднимает на меня свои бездонные бельма, и мне становится страшно. Сколько беспомощности в этой хрупкой фигуре, в этих дрожащих губах. Сколько отчаяния в этом человеке, который казался мне прежде отстраненным и величественным. Куранты звучат над площадью. До рассвета остается едва ли больше часа.

— Пора. — Произносит он, и я поднимаюсь. За одну ночь он словно состарился на десяток лет. Я невольно думаю, что не будь он седым, он поседел бы теперь, и я бы этому не удивился, густые темные тени залегли под глазами, и черты, словно выточенные из мрамора, обрели резкость и еще большую остроту в предрассветных лучах солнца. Ухватив острый локоть, вывожу его из таверны к площади, на которой начинает собираться челядь, сперва куцыми стайками, словно волки, крадущиеся к жертве, перешептываются, косятся на нас. Я почти радуюсь, что он не видит этих жадных взглядов, но знаю, что он чувствует, как его ощупывают глазами. Людей становится все больше, они словно множатся, расползаются по площади, алчуще скалясь, капля слюной, смелеют, требовательно выкрикивая, толкаясь и огрызаясь друг на друга. Я веду его через толпу, туда, ближе к деревянным сваям, подпирающим плаху, хотя совсем не уверен, что стоит... но он идет сам, упрямо проталкиваясь, словно точно знает, куда ему надо.

Толпа, всколыхнувшись, ликующе вскрикивает, и он оборачивается, силясь увидеть, учуять, всеми рецепторами чувств ощутить приближение той, кого навсегда лишится, через тонкую ткань, я ощущаю его дрожь, его слабость, он заваливается на мою руку, опираясь, чтобы не упасть, как вдруг, толпу оглашает ее истошный крик... крик, перетекающий в хохот, зловещий, сумасшедший хохот, и обезумевшая толпа отзывается единым шквалом летящих тяжелых камней ко взведенной на плаху. Первый камень приходится под ребра, хохот смолкает, и они оба склоняются, болезненно обхватывая живот, в уголках тонких губ проступает кровь, она стекает, тяжелыми сгустками с ее подбородка, с его подбородка. кровь капает на плаху и изорванный ворот. Я мечусь, пытаясь понять, что происходит, но следующий шквал камней обрушиваются на пленницу с руганью, выкриками «Грязная ведьма, сдохни, сдохни исчадие ада!». Камни проламывают ей темечко и она безжизненно повисает на позорном столпе, связанная и беспомощная... Он едва стоит на ногах, с пробитой головы горячей струйкой стекает кровь, стекает и расползается по белоснежным одеяниям. «Ты — это я. Твоя боль — моя боль. Твоя смерть — и моя смерть» В обезумевших глазах мелькает толика осмысленности, и он, высоко занеся тонкую руку, швыряет к ее ногам прежде белоснежные четки, со следами своей крови. Из последних сил она поднимает голову, чтобы взглянуть в нашу сторону и окровавленные губы расползаются при виде него в дикой, бесовской усмешке. И снова леденяще и жутко, толпу оглашает хохот, ликующий и безумный. И в ответ, ожесточенно и яростно, по еще живому, так и не сломленному, окончательно и на убой, последнее каменное пли.
Не одна, а две казни,
и только у ее ног, средь камней и сора,
белеют окровавленные костяные четки.



@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

02:12 

Синдром Бабочки

химерная вечность
Мальчик-стеклянные-нервы. Мальчик-тонкая-кожа,
Все эти люди ничуть на тебя не похожи.
Мальчик-не-надо-руками! Даже не смотреть. Не надо.
След от объятий — ожег от топленного рафинада.
Мальчик-мертвец-при-жизни, спрячь под хрустальный купол,
Мальчик, который пополнит коллекцию странных кукол.

Мальчик-кривая-усмешка, истерик и недотрога
Забей свою нежность ногами, оставь умирать за порогом
Мальчик с надменным взглядом, мальчик-смех-через-слезы
Гибкой веткой терновника, стеблем колючей розы,
Мальчик изъеден болью. «Как же вы все глупы!»
Мальчик с Синдромом Бабочки. Ты отрастил шипы.


@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

19:05 

Экзорцизм

химерная вечность


— Бледный. — шепчешь одними губами и язык ласкает нёбо на букве «л», задерживается, спотыкается, нехотя выпуская из влажной горячей полости слово, заменившее мне имя. Я чувствую вкус каждого слова, срывающегося с твоего языка, как если бы ты их не произносил, а проталкивал шершавой плотью их своего рта в мой, так, словно я пью твои речи, задолго до того, как они успевают слететь с твоих губ и повиснуть в воздухе, ожидая ответа. Пью с горла, с твоей беспокойной гортани, обозначенной острым подвижным кадыком. Я не отзываюсь, ни звуком, ни жестом, но ты знаешь, что я услышал, ты чувствуешь, как я напрягся, отвечая на твой голос коротким нервным импульсом.

Имен не надо, завтра, встретившись случайно на улице, я сделаю вид, что не знаю тебя, и ты пройдешь мимо, но сейчас — я единственное существо, способное облегчить марево боли, в котором ты плаваешь беспомощным зародышем. Единственный, кто способен подменить боль душевную на реальную, ощутимую, тот, кто способен подарить спокойствие хотя бы на короткий срок, пока твои внутренние демоны не начнут тебя снова стачивать от ребра. И ты появишься в моих пропахших кровью камерах снова.

Шесть заостренных железных крюков на равном расстоянии друг от друга. Затертый, отполированный до гладкости рычаг подъема. Каждый раз, выполнив свою часть ритуала, я опускаюсь напротив тебя, здесь важнее не видеть, а чувствовать. Как тонкая паутинка боли растягивается, переплетая комнату. Босые ноги касаются каменного пола, холодеют. Ты сейчас чувствуешь то же самое, паутина вьется, липкими тонкими нитями опутывая все пространство и меня вместе с ним, это — невидимые проводники между тобой и мной.

Ты называешь меня своим личным палачом, доверяясь без остатка моим рукам, зная, что в них нет ни тени жестокости, ни намека удовольствия, я просто вспарываю тебя там, где личинки жирных мясных мух проедают в тебе прорехи, выпуская их на свободу, выпуская твои сомнения, с каждой каплей крови выдавливая из каждой застарелой раны едкий гной вины. Только я знаю момент, когда надо остановиться.

Сцедив всю боль без остатка, кончиками пальцев подцепляю ее тонкие призрачные ленты направляя струями в заготовленные пробирки. Обкусанные у ногтевых пластин, в кровавых заусенцах, пальцы, ловко управляются с каждой струйкой, наполняя вязким плотным дымком один за другим, все заготовленные сосуды, закупориваю, кропотливо и старательно прилепляя бирки. Я знаю всех твоих демонов поименно.

Уключина рычага поддается, и, обессиленные тонкие руки доверчиво обхватывают шею, ты прижимаешься, ощутимо дрожа всем телом, льнешь, ища во мне единственном, источник тепла, впадая в беспамятство в моих объятьях еще до того, как перевяжу все глубокие разрывы.

Пахнешь травами. И теперь, прижимая, укладывая бережно на свое плечо, я уже знаю, что увижу тебя не скоро, только когда твои демоны пригонят тебя к моему порогу, и ты одними губами позовешь меня снова:
— Бледный...

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

18:54 

Безмолвие

химерная вечность
«Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес»
© М. Цветаева

В этой сельской глуши воздух пропитан запахом отсыревшей древесины, запахом потемневших, догнивающих листьев. Комья земли безобразно проглядывают через белоснежный покров, а снег... Снег летает, словно тополиный пух, кружится выписывает узоры, все не желая падать под ноги. Само время словно загустело, превратившись в клюквенный кисель, и тянется неспешно, ленно, вязко. Холод убаюкивает завываниями ветра, заманивает, норовя увести за собой, по едва заметной тропе, по заиндевевшей траве в свое лесное царство, где властен только он. «Засыпай...» шепчет он, чуть холодя своим прикосновением мочку уха; «засыпай...» и словно холодные руки пригибают плечи к земле так, что хочется свернуться прямо тут, в лесной чаще под оголенными кронами вековых деревьев. Запрокинуть голову, чтобы увидеть серое небо в чернильных узорах ветвей, зарыться в жухлую траву... «засыпай...» и так просто подчиниться, прижимаясь к могучим корням, к теплой шершавой коре, уснуть, оставляя в том, внешнем мире, суетном и мелочном, все тревоги, забыться, раствориться в этом хрустящем льдистом холоде, стать частью леса. Так просто перестать быть человеком, маленьким и жалким, и слиться с его могущественным спокойствием. И чувствовать века, проносящиеся мимо.


@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

02:45 

Научи меня

химерная вечность
Научи меня снова говорить. Обрубком языка, стянутыми ржавой иглой край в край, губами. Научи меня складывать звуки в слова, и вливать в них смысл и выталкивать, как птенцов, из теплого гнездовища рта. Научи меня. Я так долго молчал, что мои слова вытекли слабой змейкой и свернулись, лишь в уголках губ осев ядовитым и горьким. Мое дыхание хриплое и поверхностное, но так надо... Прижмись горячим ртом, как к утопающему, не вдыхая, но вытягивая сгустки спекшихся, загустевших слов. Мое дыхание пахнет травами, пахнет терпкой полынью и горячо, как кровь только что вспоротого буйвола, поведи горячие струи моих слов, и пусть язык твой станет им поводырем наружу. И тогда они прольются солоноватыми струями, упрямыми сильными толчками, и, как сердце разгоняло кровь прежде по жилам, так струящаяся неуемным потоком кровь оживит затухающее сердце.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

00:01 

Вевельсбург, Часть 2

химерная вечность

Отсюда и далее пишется в соавторстве с человеком, который предпочел своей личности не раскрывать.
...дурацкий перстень, который Рихард не мог снять с пальца вот уже который день, цеплялся за брюки при каждой попытке засунуть руку в карман, застревал в подкладке. Цеплялся, впиваясь до крови, заставлял Рихарда шипеть от боли вперемешку со злостью. Он злился на эту дурацкую погоду, непроходящий бесконечный дождь, на густые непроглядные туманы, обволакивающие долины близ Вевельсбурга. Он злился на то, что приходится иметь дело с этими никчемными и ничего не понимавшими в его работе солдафонами, которые только передав людей, уже пытались командовать и что-то требовать. Словно бы они отдали на его попечение не горстку напуганных людей, еще недавно — бывших пленников концлагерей, а механический инструмент, который обязан выдавать беспрестанной дробью успехи и достижения, которые будут ежечасно радовать зажиревшие задницы правящей верхушки Рейха.

Но больше всего его злил этот перстень. Тяжелый, из черненного серебра, больше похожий на кастет, которым и впрямь можно было бы забить до смерти кого-нибудь. Он не хотел выпускать из цепких тисков палец Рихарда, и казалось, что с каждым мигом он все крепче вживляется в кожу, еще немного, и палец, посинев, отсохнет. Плевать. Надо перестать думать о пустяках и заняться по-настоящему важным.

По двум казарменным спальням следовало расквартировать четырех прибывших, изучив предварительно личное дело каждого. Рихард перестал теребить перстень и шумно рухнул в одно из мягких кресел в своей спальне. Спальня располагалась в восточном крыле замка, самом тихом и уединенном. Прислуга сюда добиралась только затем, чтобы прибрать, и то, зная склонность к уединению Рихарда, крайне осторожно и робко решалась его тревожить. Еще одним несомненным преимуществом обособленной спальни немца был великолепный вид, открывавшийся на долину и чернеющий вдали, утопающий в зарослях прудик. Здесь было тихо.

Поначалу, привыкший к громоподобным раскатам канонад, Рихард просыпался, судорожно прислушиваясь, боясь, что из-за очередного взрыва не выдержали барабанные перепонки и он оглох. Потом освоился. На столе лежали четыре папки, не очень толстые, но уже изрядно потрепанные и помятые. Подхватив одну из них, он принялся изучать.


Личное дело: Даниель Монро
Текст личного дела: Даниель Монро
***

Личное дело: Хэнк Бейгель
Текст личного дела: Хэнк Бейгель
***

Личное дело: Элиза Дейл
Текст личного дела: Элиза Дейл
***

Личное дело: Александр Вебер
Текст личного дела: Александр Вебер

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

02:16 

Вевельсбург, Часть 1

химерная вечность
«Моих архангелов восемь»

В зале обергруппенфюреров раздавались гулкие чеканные шаги. Отражаясь от стен, перекликаясь и множась, они сливались в единый стройный марш и через миг казалось, что шел не один человек, а целый отряд, высоко вскидывая носки, всаживая каблуки в гранитную поверхность пола, эхом перекликая двенадцать опорных колон величественного и строения. Замок Вевельсбург, выбранный Гиммлером как оплот и сердце Третьего Рейха стал штабом Аненербе, хранилищем многотысячной библиотеки, но самое важное — именно здесь располагалось отделение по исследованию оккультных наук и парапсихологии, над которым главенствовал обергруппенфюрер Рихард Рейне.

Первая группа прибывших психо была введена в залу и дожидалась, пока гер Рейне обойдет каждого, ощупывая брезгливым придирчивым взглядом. Рейне прохаживался перед ними, сцепив руки за спиной, лишь изредка останавливаясь, чтобы подцепив пальцами подбородок одного из прибывших, осмотреть тщательнее, то одергивая руку, чтобы белоснежным платком протереть пальцы, которыми касался прибывших. Выждав достаточно времени, чтобы добиться предельной накаленности обстановки, рубленными фразами он обратился к психо.

— Вы попали в Вевельсбург, отдел оккультных наук. Отдел, которого нет. А значит и вас больше нет. С момента, как вы переступили порог этого места, вы перестали существовать, мир вряд ли расстроится. Вы по-прежнему остаетесь мясом, только теперь у вас появляется шанс выжить и доказать, что заслуживаете право на жизнь. Из этого места лишь два выхода — умереть или доказать свою верность нашей великой нацистской партии. Или умереть, доказывая это. Что, в общем-то, более приемлемо.

Теперь о деле. Если вы оказались здесь, то только потому, что наша великая нацистская партия сочла вас полезными, у каждого из вас были выявлены те или иные способности, от того, как вы сумеете их реализовать, будет зависеть ваша жизнь. Меня зовут обергруппенфюрер Рейне, и я буду вашим надзирателем.

Термин «психо» был выведен доктором Рашером, осуществляющим деятельность в концентрационном лагере Дахау, для обозначени людей, перенесших проводимые над ними опыты и проявивших сверхчеловеческие способности в условиях угрозы для жизни. Мало кто знал, что известное в узких кругах «Оружие возмездия» это вовсе не секретные разработки атомной бомбы, а работа над человеческим ресурсом, исследованием способностей тела и мозга отдельных индивидуумов. Увеличение интенсивности исследований с применением низких температур, барокамер, постоянного и переменного тока и проч. число людей, с выявленным иммунитетом к внешнему воздействию и паранормальными способностями возросло и появилась необходимость к более плотному изучению открывшихся возможностей. Для этого и был сформирован секретный штаб по оккультизму.
***

Рихард оказался в Вевельсбурге еще задолго до 39 года, когда Гиммлер, окрыленный идеей сделать из замка «центр мира», согнал множества военнопленных а концлагерь Нидерхаген. Он знал Вестфальскую местность еще тихим сельским поселением, помнил ее земли, еще не вытоптанными солдатскими сапогами а бескрайние долины вокруг замка тихими и не затронутыми чередой войн, проносящихся над Европой. Он ценил и любил это место, его огромные библиотеки, которые потом назовут Наследием предков, все то, до чего не добрались костры третьего рейха, то, что сочли идеологически правильным и ценным... Ему было плевать на идеологию. Ему нравился запах столетних свитков и книг в кожаном переплете, нравилась сердобольная и суетливая старушка Агнесса, хранительница вевельсбургской библиотеки.

Но теперь замок был превращен в штаб его отдела, а сам он стал одним из двенадцати «рыцарей круглого стола», и все благодаря знаниям и умению управлять жестко и бескомпромиссно, и главное — молча. Статус обергруппенфюрера давал относительную независимость в принятии решений, а удаленность от столицы — свободу от партийных условностей и лишних неприятностей. Рихард ценил спокойствие, которому теперь, с приездом группы «психо» должен был настать конец.

Часть 2

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

20:09 

Тайнопись

химерная вечность
Насыщенный воздух пьянит и дурманит, словно опиумные пары, стоит только выйти за порог, как бьет в переносицу, организм откликается легким головокружением, слабостью в коленках, хочется присесть прямо тут, на сыром бордюре, раскурить тонкий давыдов, сломав три первые спички. Туман стелется низко, по самой траве, цепляет своей пуховой шалью опавшие влажные листья, последняя стадия разложения, уже и не желтизна вовсе, а коричневатая обугленность контуров. Краски словно пропущены сквозь причудливый фотофильтр, обострены, стоит пройтись взглядом — поранишься, и брызги карминового дополнят пейзаж вычурного умирания. Через миг кожа становится влажной, блестящей, это туман вписывает меня в свою картину мира, включает в число подверженного полураспаду, чтобы зимой довершить начатое до конца.

А я хочу замерзнуть до самых костей, до мурашек, чтоб позже ложиться под тонкие нервные пальцы, закрывать глаза, и ощущать, как робко и осторожно ты считываешь мою морзянку, мои пунктиры и точки прямо с кожи. Как складываешь шрифтом Брайля мою тайнопись, коды и шифры, вычерченные стужей на мне, я хочу общаться с тобой языком тела, языком и телом врастая в тонкие изгибы, волшебством хилеров, безболезненно и бесшовно проникать в тебя, переплетаться связками и жилами, кровью по артериям сосудам, питать тебя. Напитаться тобой, я хочу замерзнуть, чтобы быть согретым твоим теплом.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви», личные посвящения

01:33 

Жнец (Visual & Audial)

химерная вечность
В рамках устроенного -Kaina- мини-флешмоба с коллажами и музыкой у меня кое-что сочинилось...

Багровые соцветия бубонов распускают свои кровавые цветки на теле Парижа. Деревянные, грубо сколоченные телеги не успевают вывозить мертвых за черту города, пригород пропитан дымом разводимых костров. Заражена земля, заражена вода, заражен воздух. Рваными тенями прежние ошметки людей снуют по улицам, из под балахонов видны только пожелтевшие впалые глаза. Смерти боятся лишь живые, мертвые же смотрят на меня без опаски. Я вижу их, выстроившихся вдоль ограды Кладбища Невинных Мучеников, они скалятся, тянут свои полуистлевшие руки к еще живым, пытаясь урвать от них хоть крупицу тепла, это не развеет загробного холода, но и мертвым не чужда вера.

Я прохожу вдоль ограды, накрытый теплым плащом, но от меня урвать тепла у них не получится. Подол плаща колышется в такт шагам, каблуки отбивают мерный ритм по брусчатке, квартал за кварталом — белоснежной перчаткой коснуться свалившегося на обочине старика, склониться над женщиной, сжимающей уже мертвого ребенка... Вот так. Смерть бывает нежной, я покажу вам это. Смерь может забрать не только жизнь, но и боль, которую она причиняла. Глаза остаются раскрытыми, устремленными к небу, словно ищут Бога, но его там нет, есть только я, молитесь мне, и я приду, чтобы принести с собой облегчение. Я едва улыбаюсь и напеваю себе под нос.

Они не могут видеть меня, но наверняка чувствуют, как тягучим эликсиром я выпиваю их жизнь до капли, оставляя истлевать опустошенные сосуды их тел. Смерть не выбирает жертв, не выбирает дорог, по которым пройдет, домов, которые посетит. Ей не чуждо любопытство, как впрочем и все, что способно заставить ее ощутить хоть тень интереса, для нее это работа. Обыденность. Рутина.

Скользнув в один из домов, останавливаюсь. Замереть заставляет не тело, свалившееся, успевшее остыть на проходной, но тихий голос.
— ...я так боюсь оставаться один, ты ведь не оставишь меня одного? — тонкий голосок ребенка звучит неуместно и странно в этих стенах. Перешагиваю через тело, проходя к покоям. — Ты обещала, после того раза, когда вы уехали на ярмарку, что я больше не буду оставаться один, мама.
Замираю в дверном проеме. На постели сидит мальчик и обнимает окоченевшее тело в рытвинах болезни. Делаю шаг, и вдруг он вскидывает голову, и взгляд упирается мне в глаза. Он смотрит прямо на меня, напугано, колюче, словно видит, словно и в самом деле видит. Смотрю, не отводя глаз, это не может быть правдой.

Мальчик сидит на постели. Посеревшая ночная рубашка скрывает острые плечи, но не может спрятать дрожи...тут и впрямь холодно. Очень холодно. Сюда уже проник могильный холод. Смерть царствует тут.
— Ты пришел за мной? — голос тих и чист, на миг теряюсь, он говорит со... Смертью?
— Если ты встретился на моем пути, то да. За тобой.
— Тогда теперь ты должен заботиться обо мне. — в груди разливается волнение, он слышит меня, видит меня, и он...жив. Значение слов доходит не сразу, и мне не удается скрыть удивления. — Это ты забрал их у меня, ты виноват, что я теперь остался один. — В голосе ни следа слез, ни намека на истерику, скорее нотки властности, это не просьба, это приказ.
— Хорошо. Я буду заботиться о тебе.




Diary of Dreams - Requiem 4.21

Diary of Dreams - Immerdar


© Текст by Albert Osbourne
Подбор графики и музыки by -Kaina-

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

21:23 

Рихард Вагнер

химерная вечность
«Для мук раскаянья мне дайте преступленья
Иль я умру при свете тёмных туч...
В моей крови кипит безумство озлобленья,
Дыханьем жжёт коварный демон-луч»

© Ф. Ницше


Сколько пластов грязи и унижения следует пройти, чтобы пробить своим гением путь к свету, пробить тонкую скорлупу слабоумных черепушек избалованных Одами Радости Бетховена, чтобы влить в загустевшую европейскую кровь крупицу своего безумства, своей дикой, бешеной энергии, своей бурлящей ненависти, которой меня опоили вы... Вы, уважаемые! Те, что повинны в моем отчаянии, что знали вы, когда я в диком приступе бессилия избивал свою неповинную жену, потому что донести его до вас был не в силе, что чувствовали вы, когда я в приступе саморазрушения наносил себе ножевые ранения, раз за разом, потому что ненавидел, презирал себя, немощного.

Сколько должно метаться гению в бегах, чтобы не попасть в долговую тюрьму снова, растрачивая свой талант на жалкие статейки и гася огонь безумия, способный всколыхнуть океан? Стоите ли вы... Вы, меня беспрестанно оценивающие, той боли, что я видел в глазах своего ньюфаундленда, которого кормил, отказывая в еде себе, слез на моих глазах, когда я видел, как постепенно он угасает и умирает, так и не отведя своих полных боли и преданности глаз. Едва ли стоите.

И тот успех, который приходит, так медленно, так титанически, кажется ничтожным и малым, не окупающим и крупицы тех сил и страданий, вложенных в них, нетерпение гейзером бурлит и вскипает во мне, перетекая в кипучую ненависть, зла не хватает... Не хватает зла в этом мире, чтобы расшевелить закостеневшие умы!

Отчаяние выплескивается из меня стройными рядами нот, складываясь в озлобленные, нервные партитуры, — бессловесный монолог человека, подведенного к краю, за которым плещется безумство, когда, словно вспышкой молнии расколов надвое гробовую крышку, смыкающуюся надо мной появляется Он, и теперь, — узрите же, презренные! Сам Людвиг Баварский склоняется пред моим гением, в слезах, я перечитываю снова и снова... Молит меня скрасить своим присутствием его жизнь. Теперь любовью монарха я огражден от всех напастей, прежде преследовавших меня, лучшие театры, лучшие симфонические оркестры распахивают двери перед моим гением, стеклянным крошевом в груди поселяется стойкое, нарастающее беспокойство.

Мой монарх. Мой страстный мятежный мальчик, он садится покорно у моих ног, обнимает колени, смотрит с умирающей болью, преданного ньюфаундленда, а я уже знаю, как угасает такой взгляд. Сколько наивности в тебе, сколько боли я причиняю тем, кто предан мне, как мне оторвать от себя, как накормить эти бездонные печальные глаза, как насытить их тем, чего у меня нет... Отведи от меня глаза, отведи их! Мне не вынести этого, Людвиг, не вынести того, что вижу в них, я не в силах, я снова не в силах спасти.

И срываться, пренебрегая этим совершенным существом, цепляющимся за полы сюртука, пренебрегая короной, брошенной к ногам, бежать, чтобы никогда больше не видеть, как стекленеет преданность в любимых глазах, чтобы не нести в себе больше вину... Мне нечего тебе дать, мальчик. Мне тягостна любовь и нечем ее крыть. Я целую заплаканное лицо венценосца, не зная сам, что заражаю его собственным безумством.

Вот она, моя неподвластная воле способность к разрушению, всего, к чему становлюсь причастен, всего, чего осмелился коснуться своим изъеденным червями озлобления, сознанием. Вот она, моя агонизирующая сущность, которая способна порождать и взращивать в душах только скотскую, животную ярость, воскрешать в сердцах людей своим творчеством все низменное и погребенное под пластами цивилизации. Безумец или гений, оргазмирующий в бесконечном своем самолюбовании и неспособный любить кого-то больше себя самого. Безумец или гений? Декадент и истерик, и тебе следовало бы разрушить своего Вагнера, а не боготворить его, мой мальчик. Ведь только силой ненависти можно было удержать того, кто ни к чему, кроме ненависти не приспособлен.

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

01:08 

Портрет

химерная вечность
Моя огромная благодарность Q! за этот невероятной красоты портрет.
Восхищаюсь твоим талантом, Кир, ты уловил самую суть, спасибо тебе)
Ну все, теперь я официальный ДГ всея диареи!
«Говорить с этим мальчиком было все равно что играть на редкостной скрипке.
Он отзывался на каждое прикосновение, на малейшую дрожь смычка…»

© О. Уайльд


— Ди, тебя Генри ждет в гримерке. — из потоков громыхающей музыки доносится голос Стеллы, и я, обновив виски немолодому мужчине у стойки, ухожу в неприглядную дверцу, в помещение, не предназначенное для глаз посетителей. Мне всегда представлялось, что клуб — это огромное тело сдохшего кита, а эти помещения, не выхолощенные для требовательных клиентских глаз — его гниющие внутренности. Пахнущие тоже соответственно. Генри, хозяин ночного клуба, сидел, развалившись в потертом кожаном кресле. Уже после первой его фразы меня накрывает волной бешенства.
— Ты за кого меня принимаешь, Генри, ты не охуел? Что мне дело до старых извращенцев, я бармен, ты слышишь меня, мать твою, бармен! — в угол с креслом со стола полетела пудреница. — Я не собираюсь этого делать, и мне плевать, что он тебе там наобещал, понял, ты! — руки дрожат от бессильной злобы, глаза застит, но я уже сейчас знаю, что он надавит на меня, и как бы я ни бесновался, мне придется подчиниться, но я ору и кидаюсь всем, что попадается под руку, до тех пор пока Генри прагматично не выдает:
— Чувак, может тебе коксу для смелости и ты пойдешь готовиться? Стелла тебе поможет.
Пиная ближайший пуф, откидываю его в сторону, напуганная девушка отшатывается, в гримерке нас остается только двое. Охрипшим, надломленным голосом я спрашиваю:
— Что ему за меня обещали? — девушка жмет плечами.
— Я знаю только то, что его зовут Бэзил Холлуорд и он художник. Очень богатый художник, Ди, и при желании он может скупить всю эту дыру, не то, что тебя. — Фыркаю, будто бы десяток таких заведений может стоить меня, но молчу. Стелла не заслужила, чтобы я срывал злость на ней. Она роется в шмотках, оценивающе приглядывается ко мне, бормоча, что я щуплый, откидывая то одну шмотку, то другую, наконец, она выбирает что-то окончательно. Через минуту мне вручают бритву и стринги из лаковой кожи. Женские. Ну пиздец, Ди.

Через некоторое время я был готов. К стрингам прилагается такая же короткая лаковая куртка и тяжелый широкий ремень с железными вставками. Криво усмехаюсь:
— Это чтобы стринги не спали?
— А снимать ты что будешь, умник? Или ты думал выйти, стянуть трусняк, помахать достоинством перед мужиком и досвидос? — вздыхаю, да, примерно так бы я и хотел. — Ну все, мечта содомита, стартуй.
Высоченные босоножки длинными завязками обвивают крест на крест икры, делаю первые шаги, и понимаю, что не разучился. Тело помнит каждое выверенное движение, доведенное до автоматизма в свое время. Подхожу к кулисам, робко выглядывая в пустой зал, обнаруживаю клиента. Давай, чувак, один выход и потом выбьешь из урода Генри неделю выходных за моральный ущерб или выбьешь ему пару зубов.
Начинает играть музыка, и волнение отступает в сторону, первый шаг по подиуму, плавно покачиваю бедрами в такт музыке, позволяя себя рассмотреть, подстраивая движения под жестковатый точеный ритм музыки. К черту романтические треки, если уж я танцую, то только под то, что созвучно мне. Я еще зол, это отражается на рисунке танца, делая шаги чеканными, взгляд вызывающим, жирные от помады губы складываются в брезгливой улыбке.

Музыка падает стремительно вниз, заставляя падать и меня на корточки прямо в на краю сцены. Волосы, взметнувшись платиновыми всплесками опускаются мне на плечи. Развожу ноги шире, открываясь перед голодным взглядом, (как бы не лопнул тонкий латекс, не рассчитанный на ношение в нем яиц) сам рассматриваю украдкой, отвлекая его внимание от ощупывающих его глаз, проскальзывая тонкой ладонью под куртку, принимаюсь себя ласкать, и понимаю, что музыка захлестывает, горячее пульсирующее безумство нарастает внутри, запрокидываю голову, уже понимая, что плыву, встаю, чтобы в следующий миг оказаться у пилона.

Уцепившись за гладкий шест, повисаю на руках, и резко прокручиваясь, чтобы в следующий момент обхватить ногами холодный металл, откидываясь и выгибая спину, окинуть взглядом зрителя, проверяя произведенный эффект. Удовлетворившись поглощенностью клиента, вновь погружаюсь в потоки музыки, скользя по пилону выше, обхватываю острыми коленями, и отпуская руки, повисаю вниз головой, разметав брызги волос, стягивая с себя куртку, откидываю, и она летит в угол... теперь я могу ощущать холод шеста всем телом...провожу ладонью по груди, скользя к точечке пупка, кончиком пальца подцепляю стринги, соблазнительно оттягивая, но... Отпускаю, их время еще не пришло. Прокручиваюсь, гибким телом обхватывая пилон, двигаясь рвано, жестко, то взметаясь к самому потолку, то соскальзывая по кошачьи на корточки.

Отступив от шеста, преодолеваю несколько шагов со сцены, по пути стягивая тяжелый ремень. Щелкаю им по воздуху, хлестко, словно кнутом, и покрывшийся испариной клиент взволнованно оттягивает ставший удавкой галстук.
Склонившись, спиной к нему, покачиваю бедрами, играю, зная, как это на него действует, с предвкушением ожидая момента, когда он клюнет на приманку, и вот он тянется рукой к соблазнительно выставленным ягодицам, когда рука несмело преодолевает расстояние между нами, я стремительно выпрямляюсь, хватая ладонь, рывком отвожу ее за спину, слыша, как продолжает развратно заливаться музыка, заламываю руку, растягивая безобразно алые губы в хищном оскале, причиняю боль, нарочно, с наслаждением выворачивая податливый сустав...
— Наравится?.. Нравится тебе, ублюдок? — передергиваю ремень за спиной, жестко стягивая петлю на запястьях, звучат последние аккорды агрессивной, сексуальной мелодии, женский голос шепчет последние слова, когда я закрепляю узел ремня железной бляхой. И, смачно сплюнув на пол маслянистую помаду, удаляюсь, не оглядываясь в длинный коридор китовых кишок.
***

— Ди, тебя Генри ждет в гримерке. — ощущаю, как внутринности покрываются инеем от этой фразы, медлю, зная, что идти все равно придется. Плеснув себе виски из под барной стойки, глотаю залпом и иду опять в гримерку. В ней, привычно развалившись в кресле сидит Генри, в груди обреченно екает, и вдруг я вижу прислоненный к стене прямоугольник, обтянутый оберточной бумагой. Генри взглядом указывает на странную вещь.
— Это тебе посылка. От Холлуорда.
На ватных ногах подхожу к завернутой вещице, неторопливо и с опаской рву оберточную бумагу и...
Вижу себя в темно синем сюртуке и шокированный, оседаю на пол.
И ровным почерком выведена подпись. Только пара слов.
«Нравится, Дориан».

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

20:40 

Однострочники

химерная вечность
С течением времени, в черновиках моего телефона частенько образовываются обрывки зарифмованных мыслей, которые так и не доросли до того, чтобы называться полноценным стихом. Но я и не думаю, что их следует продолжать, они имеют свою полноту и завершенность и в нынешнем, обрывочном виде.

Я обвожу взглядом этот мир,
эту закупоренность черных дыр,
как обводят мелом
еще не ставших телом.
***

Скажи мне, кто стрелял в Мари,
кто всадил в нее столько специй?
Чтобы потом залпом, и прямо в сердце,
чтоб потом Кровавым, изнутри.
***

Я пригвожу к себе крепко
Тебя, скрепками,
Глаза прикрыв монетками
Моя любимая. Марионетка.
***

То одиночество, что свойственно лишь мне,
Сравнимо с одиночеством ладони,
Отрезанной от общего, но помня
То чувство цельности, кровит теперь вдвойне.

©

@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

Raven Hall

главная