• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: «они меня нашли, когда я крепко спал...» (список заголовков)
14:23 

дурка

химерная вечность
Я не знаю, зачем я туда сунулся, но пришел я с собранной сумкой и настроем, что побуду пару-тройку недель, отдохну, почитаю...курорт. Типичная совковая дурка, полы из битого кафеля, дверей не предполагается. Кто-то лежит на койке, пускает слюни, кто-то бьется монотонно об стену. Кто-то чуть более адекватен, большинтво — тощие и без признаков сознательности на пустом лице. Я не ел из раздачи из брезгливости, скорее интуитивно, но потом разобравшись, понял, что и не стоило. Там в еду что-то подмешивали, пациенты это знали, а персонал слишком часто менялся. Раз в неделю завозили еду, по сути - пациентам, но к ним доходили лишь остатки, остатки съедались овощами, а то, что происходило на приемке... Персонал дурел от этой еды, это было страшно, подвезли мясо - начинали драться, хватать его, есть сырьем. Медсестры, доктора, санитары...все пытались съесть или унести, вырвать побольше. Однажды пригнали какой-то противный куцый суп, баланда вонючая, по сути, - одна опрокинула его на себя в попытке выпить прямо с кастрюли и была им задавлена. В первый мой день приемки, я понял, что самые адекватные тут — психи. Те, кто кажутся паранойиками, озираются воровато, ни с кем не заговаривают, они съели меньше психотропов, их безумие понятнее.

В один из дней, медсестра в конце смены взяла мою сумку с вещами и начала раздавать их направо и налево, я поймал за руку, начал скандалить. До поры до времени она казалась более или менее разумной, но в определенный момент, когда я начал требовать главного, она подвела меня к черному коту и сказала, глядя на него, как в трансе:
— Попроси у него и вещи вернутся. — В тот момент мне казалось это логичным, и я попросил. А потом словно в голове перещелкнуло...блять, что я делаю?
Я обхватил кота и впал в ступор, казалось, что он — единственный оплот адекватности в этом месте. В вещах была книжка, толстенная, единственная вещь, которой я дорожил по-настоящему. Я попытался спасти книжку, но псих которому она ее отдала, съедал страницу после чтения. Я говорил что она слишком тяжела для него, что вызовет обострение его безумия, медсестра отвечала мне мне:
— Ты понимаешь, они очень любят смотреть звезды. Они — потерявшиеся, отбившиеся от стай светлячки, поэтому так часто выходят в окно. Просто они хотят вернуться обратно.
Я махнул на нее рукой, а вечером того же дня псих вышел в окно. Залитая слюнями, съеденая наполовину, книга осталась лежать на его кровати.

Я сам начал ехать по фазе, пришлось писать в блокнот все, что делаю, мысли, выведенные для себя правила:
Не есть их еду. Пить только бутилированную воду с газом. Есть только запечатанный йогурт.
Не попадать в токарку там отрубают сознание. Током. Потом два дня лежишь как овощ, ссышь под себя. Сильные забирают еду у слабых, слабые либо начинают есть привозимую баланду, превращаясь в овощей, либо мрут от истощения. Забирай еду.

Как-то, эта химия все же попадала мне в организм, бывало, какая-то мысль приходила но я не мог ее обработать. Не мог понять что она значит. В моей голове крутилось «таксовахта таксовахта таксовахта», я качался из стороны в сторону пытаясь не забыть, повторяя, пуская слюни. Исписал ею весь блокнот. Потом попустило. Я вспомнил почему это важно.
На ней персонал ездит отсюда во вне и сюда, обратно. Но они так зомбированы, что кажется даже не сходят с нее, просто катаются по кругу.

Я выкрал из прачки одежду, светло-салатовый халате, переоделся, надо было успеть пока приход не начался снова. Вышел, изображая транс, сел в эту вахту, никто на меня даже не смотрел, это было обычно. А после, просто вышел на одной из городских остановок. Была ночь, мне остановили под фонарем. Мне было страшно оказаться среди здоровых, я боялся, что слишком сильно сейчас отличаюсь от них. Но светились витрины, загорались огни, машины ехали потоком. Я стоял в салатовом халате.
Босой и под дождем.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

13:04 

Смотритель маяка

химерная вечность
Я не знаю, с какого момента и отчего появилась Зона, но она разрасталась коростой, ползла, отвоевывая кочки и овраги. На границе с жилыми городами от нее выстроили ограждение, и гирляндой по ней располагались вышки, на десяток вышек - один смотрящий. Ломается ли техника, пытаются ли псы прорваться через ограждения. Раз в пять лет по уходу за вышками назначался смотритель, и им был я. Я пришел туда совсем молодым, и в первый же вылет попал в передрягу, пес выскочил откуда-то и сбил меня с аэроскутера. Повезло, что не упал на одну из аномалий, но Зона почувствовала меня. Одноглазые вышки метнули свет своих прожекторов ко мне, сирена взвыла, но я потерял сознание, и не видел, как ко мне медленной черной дымкой ползет морок.

Под морок нельзя было попадать, об этом с пометкой warning!!! кричали все инструкции, а там, где он прошел, оставалась сожженная химическим ожогом земля, и кости тех, кого он настиг. Но я был жив. И даже видел сны, о которых не стал писать в рапорте. Суеверные новички потом сказали, что я целованный Зоной, я про себя добавил, что скорее...изнасилованный.
Очнувшись, я нашел аэроскутер рядом с собой и двинул к своей вышке. Видимых повреждений не было.
Через месяца три, может пять, спокойной и рутинной службы я услышал детский плач. Сперва думал, что мне кажется, но спустившись с вышки в ночной темноте нашарил фонарем маленький сверток с пищащим нечто. Я не стал его подбирать, меня пробило ознобом, я убежал к себе и еще долго пытался припомнить подробности того своего первого дежурства. Второй раз я увидел его уже в конце своих пяти лет. Я не сомневался, что это он, и по глазам видел, он - мой сын.

Он прибегал к вышке, прыгая через кочки, словно и не было вовсе никаких аномалий, или словно бы он их чувствовал, но огибал...игрался возле башни, как обычный ребенок, поднимал глаза и смотрел прямо в то окно, откуда за ним наблюдал я. Встречаться с ним мне не хотелось, я боялся...не понимал. Но оставлял еду, хлеб, печенья из своего суточного пайка, жалел.
Позже меня отозвали с Зоны, мой срок был окончен, но я просился обратно, там оставался ребенок, совсем один, и я не мог просто уехать. Был медосмотр, мо мной общался психиатр, признал абсолютно стабильным, ограничений нет...и меня снова направили в зону.

И все пошло по накатанной, обходы вышек, ремонт оборудования и наблюдение за ребенком...который стремительно рос. Однажды он пришел к вышке и начал звать, впервые. Раньше он делал вид что не замечает меня, будто приходит случайно, хотя, конечно знал, что я слежу. Он звал меня, и он был ранен, укус пса, весь бок был разодран, из выразительных черных глаз, точь-в-точь, моих - ни единой слезинки. Только сдавленные стоны во время перевязки. Нелюдимый и немногословный, он уснул на моей кровати и проспал двое суток, поел и ушел. С тех пор он приходил ко мне, губы молчали, но в умных глазах читалась признательность. Через время он пришел с псом, тем самым. Пес скулил и рвался из веревки, но рука держала твердо, била сильно. Вскоре он приручил его.
Юноша рос, оставаясь таким же немногословным, он поджидал меня каждый обход у вышки, сопровождал, когда я несся на аэроскутере, ничуть не отставая. Огибая аномалии по чутью и внимательно изучая, как я управляюсь с вышками. Шел третий срок моего прибывания тут, последний. Я рассказывал ему о мире за границами Зоны, о цветах и небе. И когда пришло время, он снова ждал меня у вышки, мы двинули к воротам, он был мрачнее обычного, я взял его за руку, а караул, увидев второго человека, ошарашено отступил. Что-то передавал по рации, я тянул его за собой, но рука словно таяла в моей. На границе он остановился, и неумело растянул губы в улыбке. Он не мог уйти, он был частью Зоны, мой сын от густого морока. Меня вывели под руки, он повернул обратно.
С тех пор на моей вышке никто не работал, да это и не требовалось...маяки на этом участке больше не ломались.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

13:15 

химерная вечность
Снилось, что я оказался перед тяжелой высокой дверью, когда-то величественной и резной, сейчас же, преступно замалеванной казенной масленой краской на манер совдепщины. Не раздумывая, я отворил ее и вошел и дверь захлопнулась за мной, и я понял, что не смогу вернуться. Я оказался на тропическом острове, у берегов которого разбился викторианский корабль с множеством мачт, обломки корабля возвышались по над утесом, и я почему-то знал, что у крушения этого корабля есть неявные причины, которые я должен был разгадать. Кроме этого, на острове обитали аборигены, и чем ближе я к разгадке подбирался, тем яростней меня выслеживали аборигены с прирученными леопардами и копьями.
Китово брюхо корабля скрывало в себе множество секретных механизмов и потайных ниш, я то и дело натыкался на обрывки записок и кусочки неведомых карт. Я жаждал ощупать корабль целиком, попробовать все повертеть, но аборигены мне мешали, каждый раз, с воплями на меня налетая, сшибали с ног. Я умирал то от толстой стрелы, смазанной ядом, то от тяжелого копья, то меня рвал леопард, я умирал снова и снова, и все начиналось заново. Примечательно,что если я не брался за квест, то они были вполне доброжелательны. Кормили меня диковинными и экзотическими блюдами. А после вели меня к женщине в возрасте. Высокая и стройная, сохранившая остатки красоты, она разворачивала передо мной грубо сотканное полотно и на нем были следы женских тел. Будто бы они вымазались краской и сели на них так, чтобы отпечатались силуэты их бедер, грудей, половых губ. Женщина говорила мне - выбирай.
Я выбирал, и в момент соития выбранная мною аборигенка меня убивала. Я выбрал не ту женщину, или я сделал с нею что-то не так, как должно.
По ощущениям и квест и секс были очень похожи. Эмоции от жизней одинаковы, сперва интерес, заинтригованность, возбуждение и в конце - неудовлетворенность.
Будто я был близок, но смерть оказывалась на мгновение ближе.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

12:48 

химерная вечность
Как-то, один из критиков писал, что от моих снов ощущение незавершенного полового акта. В целом и общем, я с ним согласен. И да, последние сны именно из той категории.

Я был мальчиком-подростком, долговязым и тонким, лет пятнадцати. И был влюблен в девочку-соседку, которая была младше меня, лет десять, молочный румянец, трогательная припухлость рук. Она была очень милой, голубые глазки, конопушки на носу, нежные соломенные кудри. Но однажды она проснулась мертвой... Она не могла уже веселиться, не могла играть со мной, не прыгала вприпрыжку в классики, когда я расчерчивал дорожку перед домом мелом, стыло и невидяще смотрела перед собой, пока я качал ее на дворовых скрипучих качелях. Я не позволял ей умереть совсем...цеплялся за нее, а она говорила: ты гвоздь, прибивающий мою бессмертную душу к этому разлагающемуся телу.
Ее родители просили меня отпустить ее, приходили ко мне в комнату и плакали, и арлекины с пупсами смотрели с полок детской на них равнодушно, а я захлебывался от гнева. Как они могут так говорить о ней так, как могут просить меня об этом, они же родители! А они говорили, говорили... Она уже не спала по ночам, просто лежала с открытыми остекленелыми глазами, не желала есть, пить. А я приносил ей жизнь - хомячков, которые умирали от ее прикосновений, цветы, которые гнили и начинали плохо пахнуть. Я не мог ее отпустить. Я водил ее, еще совсем малышку, за ручку, я завязывал ей бантики на косичках, но волосы облезали с клочками кожи, когда я пытался их расчесывать.
На крыльце ее дома стоял старый не подключенный холодильник, ржавый по углам, она закрывалась в его пузатом нутре, как в подобии гроба, говорила, что там ей лучше, чем среди кукол, подушек и родителей, чем среди живых. И однажды родители сделали ей похороны, без гроба и тела, просто много людей пришли проститься с той, которую не знали, которую не любили, как я.
Я не хотел, чтобы она это видела, забрал малышку к себе домой, отвел ее на чердак, там у меня стоял телескоп и какие-то странные окуляры. Мы смотрели на звезды, а потом я, дурачась, одел эти окуляры на себя, и... я не увидел ее. С чердака я видел людей, родителей, а ее не было... ее давно уже не было. Я снял окуляры, но она так и не появилась, я искал ее...но ее нигде больше не было. Я спустился к родителям и сказал, что не могу ее больше увидеть. Я кричал, не находя виноватых, плакал И мне рассказали, что она давно мерва... что я один ее видел все это время.
И что наконец ее отпустил.




@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

19:07 

Женщина-рыба и пять смерчей

химерная вечность
Я ехал к дому, который домом мне совсем не был, к женщине со скользкой блестящей кожей, которую я совсем не знал, по городу, чьи улицы кончаются океаном. Старый скрипучий трамвайчик тормозит на моей остановке и я вижу тот дом, сломанным клыком торчащий посреди зеленеющей пучины. Ветер бушует, мои волосы взмывают вверх, а волны все выше взбегают на уличный асфальт. Я иду им навстречу и меня накрывает шквалом этих волн. Мне пройти недолго, под водой два квартала, а позже - направо. И вверх по ступенькам дома, наполовину погруженного в воду. К холодной женщине, с годами все больше становящейся рыбой. Она выращивает водоросли на подоконнике. А мне смотреть из окон ее странного маяка на шторм и пять смерчей, огибающих город, улицы которого уходят в океан.



@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

14:15 

химерная вечность
О чем я хотел... ах да, о снах. Теперь они совсем редки, хаотичны, единственно - часто повторяется Питер, да так странно, словно бы я его вытатуировал на внутренней стороне век, и вижу досконально, вплоть до мелких деталей, словно бы вот прям сейчас стою на колокольне Исаакия или Смольного, и так он прекрасен, залитый солнцем, что и не верится вовсе ни в блокаду, ни в бомбежки, ни в тысячи загубленных посреди этих северных болот, душ. И вижу я, будто сам его строю, старательно собирая все самое прекрасное со всех концов света, и я люблю его, как новорожденное дитя, и в нем я весь, и весь он во мне.

А сегодня, совсем отличное, вязкое видение, будто какие-то гвозди и скобы мне по всему телу вживили, от пальцев, в каждом из которых вдоль, по всей длине, были утоплены гвозди-десятки, до каждого позвонка спины, в которую впивались монтажные скобы, и на местах их входа, по всему телу распускались голубые цветы, сухоцветы. Мама гладила меня. И рука ее почувствовала металл внутри меня. А я о нем совсем не помнил, я о нем ничего не знал. Она брала сухоцветы у самого основания соцветий и вырывала гвозди и скобы, и только после того как она их извлекала, я понимал, что они доставляли мне жуткое неудобство. А сапфировые цветы, извлеченные с металлическим корнем, скукоживались и вяли, отброшенные мне под ноги.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

21:57 

Холодный апрель. Горячие сны.

химерная вечность
Засыпая под песни Башлачева не стоит удивляться странным снам, но довелось мне этот сон рассказать великолепному иллюстратору и просто замечательному человечку HelgaFog и в итоге из под ее кисти родился такой вот точный образ, пробравший меня до дрожи. За что ей огромное спасибо)

Когда я снова увидел его, в нем было куда больше меня, чем во мне самом.
— Скажи мне, каково это, чувствовать, что твое время уходит? — Каково это — осознавать, что все течет своим чередом, только для тебя нигде больше нет места? Не в этой жизни. Не в этом пространстве. Не с этими людьми. Каково ощущать — что все тебе стало чуждо и ты — для всех чужой?

Он смотрел на меня со своего стального трона, равнодушно и бесстрастно, словно каменное изваяние, и только во взгляде скользила вся мощь, сосредоточенная в этом тонком хрупком теле. Хлесткий и угловатый настолько, что об каждый его угол, кажется, можно было порезаться, брови вразлет и узкая полоска плотно сжатых губ. За его плечами ощущалась мощь, от него пахло жженной кровью и порохом, его улыбка заставляла взметнуться ломаной линией бровь. Из четырех всадников он — несомненно тот, что Война.

— Каково это — знать, что твой конец неизбежен, цепляться, маневрировать. Каково это, когда пытается угодить тот, кому раньше стремились угодить все? Сдерживаясь ежечасно в попытке тянуть время, молчать, закрывая глаза на то, что ты уже не столь значим, что это? Самообман.

Он говорит, словно режет скальпелем, мгновенная ампутация. И было бы ошибочно пытаться прочесть что-либо по лицу, оно давно разучилось выражать его чувства, и только руки... Руки предают его каждым движением, и кажется, что они приняли на себя все то, что соскользнуло тревожной тенью с лица, не оставив на нем и следа. Приняли и впитали в себя состарившись, одряхлев.
Движения сдержанные, щадящие, словно он запрещает себе двигаться в полную силу, словно пытается скрыть эту нервную дерганность в каждом движении, он инфант. Он слишком по детски порывист, но стесняется этого. Затягивая себя в тугой корсет военной мощи и стали, много молчит. Говоря коротко и веско, словно бьет кнутом.
— Ты получил что хотел, зачем тебе знать и это?
— Чтобы быть готовым, когда пройдет мое время.
Я ухожу не оборачиваясь, чувствуя на своих плечах свинцовую тяжесть его взгляда.
И за спиной его сочатся кровью блестящие головки его ядерных ракет.








По секрету поделюсь, что это далеко не последняя иллюстрация к моим снам, и всеми ими я планирую поделиться в ближайшее время.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

23:45 

Из разговоров с.

химерная вечность
— Ты изнаночное животное. — сказал мне человек в бункере, замолчал ненадолго, чтобы потом продолжить. — Вот скажи мне, чем для тебя реальность отличается от Изнанки?
— В ней есть то, к чему мне хочется возвращаться, то, чем я дорожу. Якорь, твердыня... — отвечал я, пытаясь передать свои зыбкие ощущения.
— А если этого не осталось в реальности, что тогда? Если то, что тебе дорого, за что ты цепляешься, осталось только в твоих снах, что тогда для тебя реально? — я запнулся, не зная, что на это ответить. — Ты уверен, не проснешься теперь и все, за что ты цеплялся не окажется тоже частью сна, уверен? Что не назвал реальностью то, во что тебе удобно было поверить? — я молчал.
— Ты потерявшееся изнаночное животное.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

21:40 

Ана-Бейит

химерная вечность
— Темиркан, — мать зовет, чтобы накормить оттаявшей олениной мальчика, но он жмется к брюху остывающей юрты, приходится подняться, с трудом перебирая ноги, идти к нему. Он не хочет есть с того самого утра, когда они, откинув полог юрты увидели оленей, вмерзших в землю как стояли. Их глаза заиндевели, и, покрытые тонкой коркой льда, смотрели прямо на них. Мальчик жался к ее ногам, плакал, но она уже не могла спрятать от него умершее стоя стадо, окружившее одинокую юрту. Она выходила только затем, чтобы отколоть льда от промерзшей реки, заполнить им тяжелые бурдюки, приволочь их оттаивать в юрту и затем, чтобы, изогнутым ножом содрав шерсть, отрезать кусок плоти от замерзших перед юртой оленей. Ее точила болезнь, и с каждым днем она становилась все слабее.
— Мама, а когда папа вернется? — спрашивал он снова и снова, с тех самых пор, когда все мужчины племени ушли за рыбой по большой воде, и ей надо было что-то отвечать.
— Если ты не будешь есть, ты не увидишь, как он вернется, тебе надо поесть, тебе надо вырасти, большим и сильным, чтобы отец, вернувшись, не поверил, что перед ним его маленький сын.
— А когда я стану большим и сильным, ма? — за разговором она кормила его с рук, кусочек за кусочком.
— Станешь, Темиркан, всему свое время... Придет и твое, ты вырастешь и приведешь самую красивую невесту во всей степи. И лицо ее будет плоское, сама как степь, и глаза узкие, чтобы духи не смогли проникнуть ей в душу.
Мальчик замолкал, подолгу вслушиваясь в завывания ветра. День в степи короток, а ночь длинна, и в час, когда начинало светать, она откидывала полог юрты, и, устроившись на облысевшей, выжженной земле, принималась играть на варгане.
— Почему ты играешь, мама, там ведь никого нет, никто не услышит тебя... — он подходил, прижимаясь к ее спине, и задирал высоко голову к небу, туда, где искрясь и переливаясь, выводило свой безмолвный танец над бесплодной пустыней северное сияние.
— Меня слышат духи, я играю им, — отвечала она, — чтобы там, на Большой воде они берегли твоего отца, чтобы они сжалились над нами и привели его обратно.
После одной из ветреных ночей она не смогла встать, чтобы отправиться с бурдюками к реке, вода в юрте кончалась, огонь угасал, а вместе с ним и она, безмолвно и молчаливо. Только снующие по стойбищу отощавшие собаки все ближе подбирались к юрте, обгрызая до костей оленей.
— Акмаи... Акмаи, иди сюда, хорошая... — одними руками она тянулась к скалящейся псине, чтобы отловить ее, и, распоров шею, сцедить тонкой струйкой кровь собаки в глиняную чарку. Она подносила теплую песью кровь к губам ребенка.
— Пей, пей по глоточку, — ребенок морщился, плакал, беззвучно, одними глазами, но выпивал по глотку. — Ты помнишь? Ты помнишь, Темиркан, как отец учил тебя приручать огонь?
— Он кусается, от него больно... — бормотал ребенок.
— Ты должен его приручить снова, маленький. Огонь — это жизнь, но если ты не сможешь с ним поладить, он может обратиться в смерть, ты ведь у меня большой уже, уже настоящий мужчина, да?
— Да, мама, я смогу.
— Ты должен идти к реке, набирать воду, когда пить станет нечего, маленький, теперь ты должен позаботиться о себе сам.
В это утро, когда ребенок проснулся, он нашел три чарки до краев наполненные остывшей кровью. Мать сидела за пологом юрты, сжимая намертво замерзшими пальцами варган.
И только вокруг, бескрайние и бесплодные, простирались Серединные земли желтых степей.


Ана-Бейит — Материнский упокой
* — я знаю, что географически степи и северное сияние несовместимы, но мое подсознание с этим не пожелало соглашаться.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

00:59 

Плакальщики

химерная вечность
...им платят за переправу и за отпев. Их всегда шестеро, и они укрыты черными балахонами, под которыми не разглядеть ни лица, ни очертаний фигуры. Только высохшие когтистые кисти рук, испещренные жилами. Плакальщики, так их называют за то, что они готовы оплакать того, о ком плакать некому. Они несли меня к перекрестку четырех дорог, стылого, несли меня в утренних сумерках, по заиндевевшей, промерзшей земле. Они знали, что переходить лучше всего на разломе, когда обнажаются трещины мира, сумерки - это порог, та самая переправа, через которую уходят пограничные, те, кто обитал в нескольких пространствах сразу.
Они шли в ряд по трое, к вырытой под дубом могиле. Я был мертв, но когда они опустили меня в нее, я увидел небо в тонких узорах ветвей, расплесканные чернила на сером пергаменте неба. Замыкавший процессию нес на поясе балахона потертые от времени песочные часы, они называли их Схроном, и по кайме их шла надпись «Смертью все начинается. И кончается все тоже /здесь строчка возвращалась к началу/ Смертью», и так по кругу.
Они похоронили меня на перекрестке четырех дорог, а после, Замыкающий подхватил Схрон, висевший на грубой бечевке, и прокрутил его в обратную сторону, и время с момента моего выхода из разлома пошло для меня вспять. На сороковину я родился мертвым и в этой, новой реальности я должен был найти обратную дорогу от смерти к жизни.


@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

01:03 

Я побуду тобой за тебя.

химерная вечность
Поднимаю пост с добавлением еще одной чудесной иллюстрации HelgaFog. Вещь, на которую я могу смотреть вечно, открывая в ней все новые эмоции, нюансы... Спасибо, Оль...за столь пронзительные образы. Очень лично. Очень откровенно. На грани.

Когда я снова смог его запереть внутри себя, было уже поздно, он сорвал все провода окрест, вырвав их вместе со столбами, разбил машины, обрушив на них изломанные, искалеченные деревья... Деревья, которые он так любил, валялись теперь по тротуарам, разнесенные в щепья, он покрыл город коркою льда и все не мог успокоиться. Бесновался, кидаясь на стенки моего сердца, царапая их изнутри, под ногтями оставалась кровь...звериная, затравленная ярость. Я заряжал винтовку шприцами с транквилизатором, острые заряды-дротики, и выстреливал ими в него, раз... второй... он все метался, мне удалось его свалить на четвереньки только с третьего выстрела. Шприцы так и остались торчать в его шкуре, безобразно свисая. И только тогда он подполз ко мне, и, ткнувшись в колени, отчаянно взвыл. Опустившись, я обхватил его, прижимая к себе, гладя...укачивая на руках. А он все шептал.
— Холодно, господи, как же мне холодно... — крупная дрожь била все тело. Он винил себя за разрушенный город, за каждое искалеченное дерево, за тот хаос, который он не сумел удержать внутри. Я сжимал его в объятьях, пытаясь согреть.
— Тебе просто было холодно. Ты хотел, чтобы другие почувствовали то же, что чувствуешь ты.
Он цеплялся за меня, беспомощно, уязвимо... Словно пытаясь прикрыться мною.
— Ты не виноват, так бывает, когда меняющие реальность сходят с ума.
Я побуду тобой за тебя. Я побуду тобой сколько надо.



А вечером, не успел я зайти домой, как свет погас снова. Выхожу из ванной матерясь и ма выдает:
— Весь день свет был, а как ты вернулся — погасили, так же и вчера...я начинаю думать что это все из-за тебя.
— На самом деле, город разнес намедни тоже я. Только ты не говори об этом никому.
запись создана: 23.01.2014 в 23:10

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

22:04 

Заклейменный

химерная вечность
Казалось, я почти уснул, когда эти двое ворвались ко мне, и, бесшумно и неотвратимо, не переговариваясь, не издавая ни единого звука, схватили меня под руки. Я не успевал опомниться, не мог сопротивляться. Они поволокли меня в темноту, в холод ночи. Я совсем не ориентировался, не понимал, куда меня ведут, и зачем я им понадобился. Окружающее пространство стремительно менялось, обступая всех троих острыми скалами, я упирался ногами, пытался закричать, но уже тогда понимал, как это бессмысленно. Меня подвели к разведенному на скалистом выступе костру, и я увидел, как в нем раскаляется до бела, похожее на сургучную печать, клеймо. Я взвыл, понимая, что оно заготовлено для меня, бессильно дернулся, но один из нападавших уже перехватил меня, оттягивая голову за волосы, а второй занес клеймо над головой. Я шипел и скалился, до тех пор, пока не ощутил, как сознание покидает меня и я, обмякнув, повисаю на сомкнувшихся на мне железной хваткой, руках. Глаза закатились, обнажив из под приоткрытых век лишь белки глаз. Краем сознания я ощутил острую, жгучую боль. Раскаленный металл выжигал мне меткой глазное яблоко.


В этот момент я увидел себя изнутри.
И там, я наткнулся на бескрайнюю стену, глухую и неодолимую. Я ходил вдоль нее, пытаясь понять, есть ли в ней какой-нибудь проход, дверь, хоть что-то...но не находил, только осыпающийся кирпич, оскаленный в карминовой усмешке. Обессиленный и отчаявшийся, я присел под стеной и нащупал кусок угля посреди жухлой травы. Если прохода нет, я создам его сам. Поднявшись, я принялся вычерчивать на стене черный треугольник, шепча себе под нос заклинания, заполняя фигуру чернотой, пачкая замерзшие пальцы, но не смолкая ни на минуту... проход был готов, и мне оставалось только опоить заклинание кровью. Я порезал левую руку, ту, что от сердца, разминая закоченевшие пальцы, сжимая руку в кулак, чтобы выжать из раны больше рубиновых теплых капель. Размахнувшись я ударил по стене окровавленной ладонью и буквы, вычерченные на стене засветились серебряным сиянием. Стена развернулась ко мне острым углом и я разбился об него. Теперь можно было войти.

Я был слеп, поэтому видел больше, я был мертв, поэтому чувствовал жизнь, я был холоден, поэтому стремился к тому, что излучало тепло. У излучины мутной воды цвета моих закатившихся вовнутрь глаз, среди терна, который забыл, что когда-то рождал не только шипы, я шел вытянув руки перед собой. Шипы тянулись ко мне крючковатыми когтистыми пальцами, цепляясь о складки моей одежды, вырывая кусочки моей плоти и пряди волос, но я знал, куда следует идти, они звали меня, подобные сиренам, приманивали, замурованные в белый мрамор, но истошно живые. Они смотрели на меня, и на вырезанном из камня лице человеческими оставались только глаза, и они отслеживали меня взглядом.

Я приблизился к одной из фигур, и, коснувшись щеки ладонью, большим пальцам скользнул по ресницам, и веки затрепетали под моим прикосновением. Босой, с измазанными в жирном черноземе ногами, я привстал на цыпочки и накрыл мраморные губы своими, тонкими выцветшими губами. Замер, пытаясь ощутить хоть какое нибудь тепло, но только испепеляющий взгляд распахнувшихся широко глаз прожигал мне кожу, и я отпрянул.
Вторая фигура, казалось, пульсировала под пальцами, была ощутимо теплее, я прижался к ее спине щекой, прислушиваясь, в надежде, но и это был уже камень, с каждым мгновением плоть все больше уступала оцепенению, превращаясь из живого существа в изваяние, и только в мраморе оставались тонкие прожилки, по которым прежде текла кровь.

Поднеся к лицу недавно порезанную руку, я увидел, как свежую рану затянуло тонким хитиновым слоем. Боль пульсировала, кровь толчками билась о тонкую прозрачную пленку, словно пытаясь вырваться из под кожи. Я сжал ладонь, ногтями разрывая едва затянувший край в край рану, хитин, и пальцы снова окрасились кровью. Я потянулся к уже навеки замершими предо мной фигурами, и, указательным и средним мазнув поверх век, запечатал их кровью. Больше они не раскроются, печати на крови ничем не смыть, я это знал.

Отступив к берегу, я опустился на колени перед затхлой рекой, подернутой тиной, и увидел в ней свое отражение. Единственный белесый зрачок, и клеймо на втором глазу. Я застрял здесь, среди каменных изваяний. Теперь мои глаза будут навсегда обращены вовнутрь.

Запутано, сложно, но я не знаю, как описать понятнее.


@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

22:43 

Пять Регентов

химерная вечность
В шумном веселье они влекли меня по коридорам старого, некогда величественного здания, которое теперь осыпалось трухой и пропахло сыростью, хватали под руки, толкаясь, перекликаясь и пересмеиваясь, рассказывали историю своей страны, страны, которая теперь была нищей и жалкой, про ее былое величие. Они рассказывали про правление Пяти Регентов, про коронацию Пяти правящих персон и небывалый пир, затеянный в их честь, и я видел, как наяву, пять гигантских глубоководных рыбин, покрытых... нет, не чешуей, но кожей, блестящей, сродни акульей, отвратительно склизкой, пять мертвых рыбин безобразно раззявивших пасти.
— Их отловили для королевской ухи, — наперебой рассказывали они, — но и это не самое восхитительное, что было на приеме в честь Пяти Регентов, — и я увидел маленького мальчонку, со светлыми волосами, пронзительно голубыми глазами, счастливого, сияющего от радости, прекрасного.
— Этот мальчишка, он восхитительно дополнит вкус королевской ухи, — и меня передернуло. Мальчик, одетый в нелепый костюмчик рыбки с торчащими бутафорскими плавниками радовался, радовался, что именно его выбрали как обед для высокородных гостей и Регентов.

Горьким комком тошнота подкатывала к горлу и внутренности сводило от нехорошего предчувствия, когда меня довели до пяти портретов тех самых регентов. С надменностью и презрением они смотрели с холстов, обрюзгшие, покрытые бородавками и наростами, с крючковатыми носами и полными ртами гнилых зубов.
— Неудивительно, что они выели страну и допили остаток, — сказал я, оборачиваясь к своим спутникам, — такое уродство сажать на трон...

Я осекся, глотая окончание фразы, потому что передо мной стояли те же Регенты, все пятеро, моложе, не столь отвратительные еще, но ощупывающие меня липкими голодными глазами. Не успел я и дернуться, как отточенным резким движением получил удар локтем прямо в лицо, почувствовал, как хрустнула переносица и лицо заливает кровью. Едва опомнившись от резкой боли, я кинулся бежать, слыша за спиной хищное рычание, клацанье оскаленных зубов, не успею... Догонят, не оглядываться. На миг склонившись, я подцепил пальцами тонкую вуаль своей тени, на бегу набросил на себя полупрозрачный Морок, исчезая с глаз преследователей, но понимая — им не надо видеть меня теперь, они уже учуяли мою кровь, они уже знают, какая она на вкус, и мне не скрыться.


Проснулся, дрожа, задыхаясь...
Словно бы и вправду бежал, бежал, под страхом смерти.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

07:33 

Предновогоднее

химерная вечность
Мне снилось, как мужчина вскрывает голову, с длинными черными струями волос, осторожно срезает темя черепа, чтобы поправить закатившиеся зрачки, закрепить их в глазницах и раскрыть широко веки, чтобы они никогда не закрывались. Он старательно наносит на лицо мертвеца краски, которые не смыть никаким раствором. Густым, черным, подводит глаза, легкими касаниями по окоченевшим губам, добавляет им яркости, чтобы позже погрузить в округлую колбу с прозрачной, терпко пахнущей жидкостью, он старается, чтобы голова была точь-в-точь, как при жизни, правя подушечками пальцев посмертно застывшую плоть, с одной единственной целью.
Он ставит колбу на полку напротив собственной кровати, без права отвернуться, без права закрыть глаза, не видеть... Ставит ее так, чтобы она, посмертно лицезрела всех тех, кого он трахает теперь, кого он любит, кого ласкает, как не ласкал никогда то тело, которому принадлежала эта голова.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

01:43 

Множество тех, что я

химерная вечность
Вторую ночь подряд снится по сути, один и тот же сон. Правда, меня в нем становится больше.

В первый раз те двое, что я встретились, когда обоих преследовали. Преследователей было много, все похожие, как один, затянутые в черное, с лицами, лишенными мимики и больше похожими на манекены. Одно из моих я было мужчиной. Второе — женщиной, за нами гнались по многоярусному высокому зданию, которое заканчивалось острым шпилем, и, словно игла, утыкалось прямо в небо, все взрывалось, тех двоих, что я, пытались убить, захватить, не позволить подниматься все выше и выше... Каждый ярус преодолевался с огромным трудом, передвигаться приходилось перебежками, то, что меня двое, было очень кстати, было, кому прикрыть спину. Уже уставшие и вымотанные, те двое, что я, добегали до двух лифтов... Лифты возносили к небу на огромной скорости, и в последний момент, за минуту до того, как лифты взорвались, тем двоим, что я, удалось соскочить на самый верхний уровень, чтобы оказаться в Лимбе и найти ответ на вопрос.

Во второй раз меня уже было трое: мужчина, женщина и ребенок. Все повторялось в точности, как и в прошлый раз, множество ярусов, на которые приходилось взбираться через все безумные препятствия, под обстрелом, через грохот взрывов, некоторые уровни ломались, складываясь, подобно карточному домику, но те трое, что я держались вместе, вытягивая друг друга, поднимаясь все выше. Одноликие преследователи подступали, все трое, что я, знали, что надо только добежать до лифтов, а там дальше только последний взрыв, главное знать, где соскочить, и Лимб. В Лимбе та я, что женщина, уже не так доверяла тому я, что мужчина. Она прижимала к груди ребенка и знала, что сейчас им будут задавать все тот же вопрос.

Лимб, словно построенный на облаке, был просторным и светлым. В нем были огромные окна и мягкие белые диваны. Но то, что приковывало к себе взгляд — огромный блестящий рояль посреди комнаты. В первый раз он был черным. Та я, что женщина, садилась за него, принимаясь наигрывать неспешно медленную и тревожную мелодию.
Второй раз рояль уже был белым, и на нем играл мужчина. И как только звучали первые звуки странной неторопливой мелодии, в комнате появлялась Она.

Туго затянутая в черные шелка до самого пола, я знал, что ее остроугольное карэ способно резать, как лезвия катаны. Ее лицо было выбелено, и только губы с острыми верхними уголками были нарисованы на лице блестящей, пронзительно черной помадой.
Так же, все те, что я знали, что этой женщины тоже было двое. Но одну из тех, что была ею, убил я. И каждый раз, когда множества тех, кто я добирались до Лимба, нам всем задавали один и тот же вопрос — кто убил ее, кто из нас двоих...троих? Женщина с карэ, что острее катаны, проваливала меня в свою память, и я снова и снова убивал ее, она спрашивала — кто? Кто убийца, назови мне, кто это из тех, что ты? Но я не знал, я не видел себя. Я не мог ей ответить. И я снова и снова изгонялся из Лимба.


@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

17:40 

Хугин и Мунин

химерная вечность
И был танец, неистовый в своем безумстве, словно бы земное притяжение стало не властно над тобой. И была маска, подобная наморднику, что скрывала твое лицо, ты хотел остаться неузнанным. Я смотрел, как завороженный, как плети плясали в обеих твоих руках, извиваясь подобно крысиным хвостам, со свистом вычерчивая круги и причудливые узоры, и тело билось в такт одному лишь тебе слышному ритму, рваному и неровному, то возносясь к оголенным древесным ветвям, то навзничь кидаясь на землю. Плети рассекали со свистом воздух, послушные твоим рукам, обвивая сухие кряжестые ветви, вознося тебя невесомо вверх, тело выгибалось, словно лишенное костей, со змеиной пластикой. Я узнал тебя, но ни словом, ни жестом не выдал свое присутствие, не нужно это... так я решил. Лишь когда плети в последнем плавном движении хлестнули оземь и ты, задыхающийся, прильнул ладонями и грудью к земле, а я развернулся и пошел дальше, так и оставаясь незамеченным.

Я шел, переступая бугрящиеся из под земли могучие корни, ступая осторожно и неслышно, чтобы не нарушить тишину уснувшего леса, когда за спиной раздался шорох крыл. Могучая черная птица порхнула на мое левое плечо, осмысленно, по-человечьи впиваясь в меня антрацитом глаз. Я огладил иссине-черное оперение кончиком пальца. Хугин, вместилище дум моих и помыслов, теперь ты навсегда будешь рядом со мной.

Раздался клекот, и вторая птица прилетев, уселась на мое плечо; повернув голову, я рассматривал второго ворона, как две капли воды похожего на Хугина, и все же, неуловимо... Иного. Поднеся тонкие жилистые пальцы, словно иссушенные, костистые, я позволил птице переступить на них с плеча моего и впиться когтями так, что брызнула кровь, и бусины потекли по ладони к тонкому запястью. Мунин, назову я тебя, и ты станешь вместилищем моей памяти.

Поймав в свободную руку голову ворона, большим пальцем я раскрыл его острый клюв и начал спешно и торопливо шептать в него, шептать так, словно боясь не успеть, дрожа всем телом, вливая в него знания, хранившиеся во мне, как в пустой сосуд, и птица седела, стремительно, от самого клюва к хвосту, выпивая мои слова, цепким клювом выхватывая мою память из иссохшего горячего рта, она выцветала, теряя окрас, и в момент, когда седина достигла хвоста, а глаза стали налитыми кровью полупрозрачными зернами граната, я замолчал.

Птица бессильно забилась в моих руках. Болезненно скривившись, но не отводя взгляда от побагровевших глаз, я крепко обхватил хрупкую шею и переломил ее одними пальцами. Бережно опустив ворона на землю и огладив тонкое кружево белоснежных перьев, я ушел, переступая через хладеющее тельце Мунина.


@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

21:17 

Мерцающий

химерная вечность
Не успел я пожаловаться, что подсознание перестало мне выдавать полнометражное кино, а только вырванные из контекста, случайные кадры, как получите-распишитесь, полноценный такой фильмец с собственным Миром, населенным оригинальными расами, названия которых во сне я все знал, но к моменту пробуждения смог извлечь из памяти только название собственной.
Серый влажный мир сплошных туманов. Серое небо, серая растительность и сплошь серые обитатели, все словно бы обесцвечено влажностью и холодом, воздух пропитан чувством тревоги, звуки глухи и быстро угасают, по окрестности стоит густая давящая тишина. Передвижения — только короткими перебежками. Не оставаться на открытом пространстве, не быть легкой мишенью для огромных серокожих тварей размером с двухэтажное строение. То, что ты принадлежишь одной из запретных рас вполне достаточный повод для смерти, мне не повезло, я из Мерцающих. Приходится пробираться к Северу, туда, где границы Края ближе, а за ними можно снова учиться жить, жить без страха.

Край поделен на Сектора, которые приходится пересекать, за каждым закреплена исполинская стража. Границы между секторами огораживают железные изоляционные баки. Ты можешь пересечь Сектор, не напоровшись на стражу, но Изоляцию не преодолеть, баки затапливаются водой через определенные промежутки времени, ловушка, из которой очень редко удается выбраться живым. Мне удается добежать до одной их таких Изоляций, но стоит только оказаться в одном из таких баков, я понимаю, что я... не один. Несколько человек нежелательных наций оказываются здесь, со мной, по колено в воде, которая все подступает, и мы не выплывем, среди них есть дети, есть Мерцающие... Вода уже по грудь, когда я решаю нырнуть на дно мутной воды, в поисках люка, рычага, хоть чего-нибудь, что позволить спастись. Выбивая носком сапога тяжелую железную пластину, уже думая о том, чтобы следом вызволить случайных спутников, я выбираюсь из Изоляции. Но в следующий миг понимаю, что я вышел в сектор прямо в руки к серокожим тварям. Я отворачиваюсь, пытаясь не закричать, утыкаюсь в стену проржавевшей Изоляции, чувствуя, как они подступают, тяжелыми шагами сотрясая землю, я чувствую лопатками их взгляд, слышу дыхание, больше похожее на хрип... Молотообразные головы обращены в мою сторону, а влажная кожа, блестящая и скользкая, напоминает акулью. Среди них есть пешие и те, что верхом...на исполинской твари, под стать им, я не знаю, кто ко мне приближается со спины. Задерживая дыхание в попытке слиться со стеной, чувствую, как нечто подходит ко мне, принюхиваясь, храпя в шею, и я уже готовлюсь к тому, что в меня будут всажены ряды кривых сколотых гнилых зубов, как вдруг... Нечто отступает, словно бы не учуяв меня, и стража уходит, освобождая нам проход.

Второпях мне удается извлечь из Изоляции сперва детей, нахлебавшихся воды, затем задыхающихся взрослых. Теперь можно перевести дыхание и двинуть к тракту. К трактиру на перекрестке четырех дорог, к границам туманного края, к новой жизни. Где больше не будет места ни боли, ни страха. И я, с бледным отсветом перетекающей кожи, вновь меняю внешность, становясь другим человеком.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

00:08 

Изнаночное

химерная вечность
Чем дольше проебываюсь, тем глубже ухожу в себя, необходимость выговариваться атрофируется напрочь. Кажется, я таки достиг того уровня дзена, когда мне достаточно иметь одну табличку с надписью «Вы в корне не правы, но мне похуйственно» с одной стороны и «Если я соглашусь с вами, вы от меня отъебетесь?» с другой. Мне проще выражать свои чувства музыкой, инфернальными картинками, да блять.... Мне даже код сейчас проще собрать, чем связать несколько предложений. Но неважно. Я вижу сны, каждую ночь вижу, но большинство из них не понять, не зная предыстории, не имея моих ассоциативных надстроек.

Сколько себя помню, я всегда ненавидел зоопарки, ненавидел, хотя был там лишь однажды, в возрасте шести лет от роду, это был жалкий какой то зоопарк на колесах, возивший в фурах, по совместительству клетках, с откидывающимися боковинами прицепов, списанных животных. Зверей никогда не выпускали, они под себя гадили, туда же им бросали еду, вольеры плохо пахли, а животные были с проплешинами, измученные и жалкие. Тогда я подошел к одной из клеток с таким вот дряхлым доходягой-тигром, и разревелся. В голос. Отец пытался меня оттащить, успокоить, а я заходился в слезах все громче. С тех пор я больше ни разу не был в зоопарке.

***

И вот, во сне я оказался возле таких же вольеров с хищниками, и нет... Они не были столь же измученными, совсем нет, просто внезапно за моей спиной раздался грохот выбиваемых ворот, топот ног и крики, я растерянно озирался, видя бегущих людей по парку, и взволнованно мечущихся в клетках животных. Тут и случилось все.... подожженные бутылки с зажигательной смесью полетели прямо в вольеры животных, мягкая полосатая шерсть тигров вспыхивала в миг, хищники метались, кидались на решетки клеток, скулили, отчаянно, жалобно, пытаясь выбить телом железные решетки, но горели, горели заживо, я метался, подбегая и падая возле клеток, видя их обреченные взгляды, чувствуя запах паленого, выл от бессилия, но я не мог их спасти, никого не мог. Они все сгорели. Сгорели в собственных клетках.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

01:45 

Пятая стража

химерная вечность
Часто совершенно разные мои сны, с разной абсолютно атмосферой имеют что-то общее между собой, какой либо повторяющийся мотив. Я уже ходил по пустыне, но в этот раз все было совершенно иначе, было полное ощущение того, что заснув в этом мире, я очнулся в другом.


Я стоял на одной из башен Дуата и смотрел, как долину засыпает снегом. Это только из какого-то детского упрямства оставшиеся в живых называли снегом крошево, сыпавшееся с темных небес. Как называли днем время, когда решено было бодрствовать, а ночью — время, когда решено было спать. На самом деле не осталось ни дня, ни ночи, а то, что сыпалось с неба было бы уместнее назвать пеплом.

После того, как все это произошло, осталась только ночь, бесконечная, беспрерывная, не темная... Просто сутки словно замерли в постоянных сумерках, словно бы на землю натянули тонкую полупрозрачную тень. Выжили только те, кому удалось укрыться в бункере. Мне не удалось. Катастрофа настигла меня посреди поля, в каких-то паре миль от Дуата. Я не помнил, что произошло, и не знал, почему я выжил. Я просто проснулся, укрытый слоем пепла, такого же, какой застилает эти земли теперь, и пошел дальше, к ближайшему укрытию.

далее

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

02:02 

must die

химерная вечность
Адова ночь, каких мало, не сон, а какая то чудовищная сумятица, неразбериха, пропитанная насквозь тревогой, свинцовая ночь...прибивавшая тяжелой крышкой к постели, наливавшая неподъемным металлом все конечности. Бредовая ночь, я хочу вычеркнуть ее, со всем, что в ней было.

Красная сутана в пол и множество пожелтевших свитков. К Кардиналу выстроилась очередь, день Суда, и монахи, обритые на лысо и лишенные бровей, подводят грешников одного за другим к освященному зеркалу, одних уводя на повешанье, других подводя к человеку в карминовой сутане за получением индульгенции. Людей, пытавшихся избежать казни было достаточно, доходило до того, что некоторые срезали свое собственное лицо и лицо невинного и безгрешного человека, натягивали его кожу на себя, вживляли. Но Священное Зеркало обмануть они не могли, в нем отражалась их истинная сущность.

Кардинал стоял под деревом с иссохшими, почерневшими ветвями, а над ним, покачиваясь и скрипя, висели казненные монахами грешники. Босые ноги почти касались кардинальской шапки, кардинал сутулился от усталости, покачивался, но стоял, о смерти надо объявлять стоя, чьей бы она ни была. И вот, к нему подвели очередного грешника, из тех, кто украл чужое лицо, чтобы спасти себе жизнь, никакого зеркало не было нужно, чтобы увидеть, как чужие губы, мертвея, побелели на этом лице. Кардинал подцепил кончиками пальцев подбородок грешника, с брезгливостью осматривая едва заметные шрамы.
— Я всего лишь хотел от Вашего Святейшества индульгенции, прости меня, padre!..
Кардинал молчал. Он смотрел в глаза грешника — единственное, что было знакомым на этом лице. Единственное, что действительно принадлежало узнику, смотрел, пытаясь увидеть хоть тень души, но видел в них только пустоту. Пустоту, которую скоро выклюют из глазниц жадные Вороны.
— Повесить.



@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

Raven Hall

главная