• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: «они меня нашли, когда я крепко спал...» (список заголовков)
02:05 

lock Доступ к записи ограничен

химерная вечность

URL
23:57 

Возложите на море венки

химерная вечность
Удивительным образом мое подсознание объясняет те процессы, что происходят с моим телом. Ночью жутко мучился от давления, и это своеобразно отразилось на сне, переплетясь с безумно давно услышанным стихотворением.

«...души их, покидавшие тело,
на воде оставляли круги»

© А. Вознесенский


Снова штиль, но я чувствую, что море неспокойно, мне нужно что-то услышать, что-то важное. То, что не лежит на поверхности, но гораздо глубже. То, что неподвластно ни слуху, ни зрению. Сверлящая боль в голове, сверлящая боль на самом дне: «...туда, ниже, ниже, Альберт...» — шептал океан, и я послушно соскальзывал по шелковистой прохладе воды. «Там, ты чувствуешь, Альберт, под толщей воды... Не думай о натужно пульсирующих перепонках ушей! Не думай, о том, что еще немного, и тебя раздавит. Не раздавит. Просто почувствуй, я так хочу открыть тебе эту тайну, войди в меня глубже, туда, где лучам не осветить белый зыбкий песок, туда, где свету не коснуться нежной кожи океана. Я покажу тебе свою боль, тебе лишь нужно научиться видеть, но не глазами. Слышать, но не ушами» И я погружаюсь, доверчиво и послушно, откидываясь на тело воды, позволяю потокам скользить по голени выше, обхватывать, увлечь себя на глубину, чтобы увидеть его лоно, его червоточину, добраться до того места, где соленая вода становится мутной кровью и сукровицей. Туда, где океану больно.

Закованные в пудовые ржавые цепи, безобразно разинув рот, на дне стоят его воины. Остатки волос колышутся в потоках вод, словно на ветру, похожие на водоросли. Костяные ноги вросли в сапоги, и теперь вырастают из них, словно тонкие стебли из горшков. Они раскрывают безобразные челюсти в беззвучном крике, запрокинув головы, тянутся к поверхности, покачиваются, но ноги их стройными рядами сковали тяжелые кандалы, и они так и остались безмолвными стражниками моря: «...ты ведь видишь их, Альберт? Ты ведь слышишь их крик?..» И я слышу, я вижу. В их пустых глазницах гнездится отчаяние. Теперь я слышу, Море! Теперь я вижу твою боль.

Снова штиль, но теперь я знаю обманчивость твоей тишины, знаю, о ком ты молчишь, усмиряя волны. Этот штиль — минута молчания Моря, чтобы крики затерянных в толще воды слышались отчетливее замершим кораблям. Я закрываю глаза, и через шепот волн, похожий на оклики чаек, я слышу крики твоих стражей.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

14:55 

Мама, я не могу больше пить...

химерная вечность
В каком то диком кумаре между свадьбой и двумя днями рождения, ночами бодрствования и днями на отсып, в каком то рвано-сбившемся ритме, обострившихся болячках (конечно, сколько можно хуйню всякую есть и плевать на простуду и холод?) мне все же снятся странные обрывочные сны, без сюжета и смысла, похоже на то, что просто на фоне вымотанности подсознание выплевывает какие то бессвязные образы.

Я видел молодого парня, потерявшего девушку. Отыскивающего ее среди множества прочих, пытающегося собрать ее по частям. Буквально. Он находил похожих на нее, старательно вычленяя родинки, сшивая кожу там, где они находились у ее возлюбленной. Срезал кожу головы с той, чьи волосы были похожими на ее, нашивал на свою заготовку, старательно, по частям восстанавливая ее черты, швы были совсем тоненькими, аккуратными и почти незаметными, и благодаря его стараниям она обретала прежние, столь им любимые черты. По вечерам он доставал ее из формалина, одетую в белое полупрозрачное платье, гладил, целовал, касаясь бледной кожи в мельчайших швах, наслаждался темными сосками, выступавшими через тонкую материю, прижимался губами к высокой груди. А она ждала, ждала, пока он найдет способ вернуть ей жизнь.


***

Мы жили на последнем этаже многоэтажки, потому что так ближе к небу, я и Сова. С каждым днем Тень становилась все покорнее мне, я научился поднимая ее с пола, нырять в Изнанку и блуждать другим мирам, но важно было не это, я нашел выход: каждый раз когда мне необходимо было отлучиться, я боялся. Боялся оставлять Сову одного, ночью, без своей защиты. Каждый раз, когда я отлучался, он чувствовал мое отсутствие, и сон его становился беспокойным. И теперь я нашел выход. Каждый раз перед своим уходом я поднимал с пола собственную Тень и накидывал ее темной полупрозрачной вуалью на него. Его дыхание выравнивалось, он успокаивался во сне, он чувствовал меня рядом, а я знал, что в любой точке города я смогу прислушавшись, почувствовать его тихое размеренное дыхание. Знал, что в момент опасности не смогу провалиться сам, но смогу провалить в Изнанку его, и он будет в безопасности, под покровом моей Тени. Успокоенный и бестревожный, я нырял в пролет окна, чтобы выпархнув в темноту, вернуться только к исходу ночи.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

21:19 

Аутичное

химерная вечность
Бывают дни когда мне сложно сфокусироваться на окружающем мире. Я рассеян, забывчив, до меня далеко не сразу доходят произнесенные реплики, а все, что я делаю, я делаю скорее... на автомате. Так и теперь. Я могу зависнуть, уставившись в окно, рассматривать, как порывы ветра терзают раскидистый платан, как капают тяжелые капли на нагретую солнцем брусчатку, как они тут же испаряются...я просто больше внутри чем вне, мне сложно складывать мысли в понятные окружающим слова, но это не значит, что мыслей нет, просто они странные.
Алтарь. Плоский жертвенный камень с начертанными руническими символами: в зависимости от расположения символы Тотен и Лебен даруют жизнь или смерть. Обычно алтарь служит для жертвоприношений, руна Тотен. Но сейчас вокруг него, задравши рясы, пляшут монахи. Жестко, ритмично играет тамбурин, заставляя вскидываться в сопряженных движениях тонкие жилистые тела. На камне созидают мессию. Руна Лебен. И созидатель, кончиком языка вырисовывая изгибы тела, делает их осязаемыми, лепит, влажными касаниями теплую плоть и стоит оторваться, и она снова становится прозрачной.

Только что созданную плоть следует напитать кровью, чтобы она стала телесной. Созидатель отрывается от только что созданных губ, и Мессии вливают в рот кровь и прозрачный силуэт наливается густой артериальной жидкостью. Кровь струится по тому, что вскоре станет телом, как по сосудам, ветвится, растекаясь от груди к конечностям причудливыми полосами артерий и вен. Мессия черпает жизненную силу созидателя и в момент, когда Мессия станет телесным, живым, ощутимым и сознательным, созидатель станет опустошенной оболочкой.

Неровный свет факелов колышется в ритме ритуального пляса, дерганный резкий танец обретает ритм сердца. Так надо. Они учат биться сердце мессии. Задают ему ритм, чтобы вызрев, как вызревают плоды и обретя человеческую оболочку, он стал носителем божественного знания. Каждый из нас начинает умирать с момента рождения. Мессия начинает истощаться и умирать с момента как открывает рот. Чем больше знаний, истины, откровений он несет людям тем быстрее нисходит. Он создается, чтобы опустошившись, быть забитым камнями чернью в конце.


@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

20:43 

Кукловод

химерная вечность
Очевидно, мне противопоказано ложиться пораньше, и засыпать мне следует в пятом часу утра, как я обычно это делаю, от усталости проваливаясь в забытье, лишенное образов, мыслей, вообще каких бы то ни было ощущений, просто сон. Кроме того, бывает, некоторые вещи, вполне, может, и обычные, для всех прочих, производят на меня сильное впечатление и западают в память очень крепко. Например, как это фото.


Я смотрел на темный дом за окном, всматривался пристально в него, пытаясь подавить смутное чувство тревоги от ощущения того, что я вижу движение внутри дома - невнятно очерченные фигуры сквозь мутные стекла окон. Мне очень захотелось подойти, рассмотреть, и вот я, скользнув по жухлой влажной листве, стремительно приближался к загадочному дому, от которого веяло запахом безысходности, веяло... гнилью? В миг я оказался под самыми окнами дома и увидел...разожженный камин.

Празднично накрытый обеденный стол и трое за ним: мужчина, помятый, средних лет во главе стола, женщина, тонкая и изящная, и маленькая девочка, одетая в праздничное платьице, перетянутое шелковыми лентами. Обычная семья, если бы не одно но: дочь и жена мертвы, и за все конечности они подвязаны длинными веревками, уходящими под потолок, словно марионетки. Мужчина дергал за веревки, умело, как кукловод, заставляя трупы двигаться, будто они были живыми, он разговаривал с ними, и говорил их голосами, словно бы они ему отвечали. Он подкладывал им еду в тарелки, подавал вино, он... Любил их, таким образом проявляя заботу. И то и дело спрашивал:
— Милые мои, ведь вы меня не бросите, вы не оставите меня одного? — укладывал заботливо малышку в детской, садясь после у ног жены, укладывая голову ей на колени, плакал — Не оставляй меня...не оставляй меня одного, мне так страшно, если бы ты знала, милая...так холодно. Я так боюсь оставаться один, так боюсь оставаться без вас... — Целовал ей руки, и плакал, снова и снова.

Но они оставляли его, все, каждая из его дочерей и жен, они все предавали его, сгнивая, и он придавал их земле. И искал себе других, надеясь найти тех, кто захочет остаться с ним, кто не бросит его одного. Он искал снова и снова тех, о ком мог бы заботиться, тех, кого мог бы любить.
Но они все попадали к нему уже мертвые.

* — отдельное спасибо не|лицо за генерацию сна и визуализацию моих словесных образов.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

18:10 

Воронёный

химерная вечность
Третьи сутки я совсем не могу спать. Словно бы я рыбина, которую крюком подцепили под ребра. Только я проваливаюсь в сон, как толстая леска натягивается властной рукой и выдергивает меня из его толщи на поверхность, передернув мне между делом всю внутрянку. Вздрагиваю от малейшего звука, просыпаюсь, покрытый испариной, кот, поймав разряд боли, вздрагивает, подбирается ближе, и, устроившись под боком, принимается отмуркивать успокаивающе. И в короткие интервалы между этими провалами я умудряюсь видеть сны.
***

В затерянной средь лесов, заброшенной и облепленной терном крепости жил уродец, был он коренаст и узловат, словно неумело слепленная глиняная статуэтка, а лицо и вовсе обезображено бугристыми красноватыми волдырями. Он жил один, нелюдимый и дикий, выбираясь из своей обители только редкими ночами, накрывшись широкополым кожаным плащом. Он бродил среди людей, прислушивался к голосам, одичавший, вдыхал терпкий и смрадный запах города, скользя тенью по темным переулкам, словно запоминая, чтобы после еще на долгое время запереться в своей крепости.

Но в одну из этих ночей он увидел плачущего ребенка, совсем маленького, с черными, как смоль волосами, увидел, как люди, подходящие к нему, отшатываются от него, то роняя протянутую ссохшуюся корку на землю, то вовсе крестясь. Уродец подошел к ребенку, и, подцепив скрученными грубыми пальцами острый подбородок, взглянул ему в глаза. Вместо глаз были безобразные белые бельма, окаймленные трогательно слипшимися пушистыми ресницами. Уродец подхватил ребенка на руки и, спрятав под плащ, унес его с замызганной площади к себе.

***

Мальчик рос, и, взрослея, задавал все больше вопросов, на которые Уродец не находил ответов. Доселе заколоченные двери просторных и запыленных библиотек в просторах крепости приходилось распахивать, в поисках ответов и новых знаний, днями напролет Уродец водил своего подопечного по лесу, уча ориентироваться на ощупь, уча распознавать травы и деревья, безошибочно определять направления, угадывать по поступи приближение зверей. После одного из посещений города Уродец принес своему воспитаннику тяжелый и резной арбалет, чтобы обхватывая его тонкие пальцы, объяснить, как ставить стрелу с мягким пушистым оперением, как взводить тетиву и безошибочно метить в зверя. Долгими же вечерами за тусклым огарком свечи Уродец читал слепому юноше книги, одну за другой, терпеливо отвечая на вопросы и истолковывая значения слов.

Однажды Слепой спросил наставника — что такое цвета, и как ему, никогда не видевшему их, отличать цвета друг от друга? Уродец молчал, не зная, что ответить, как разъяснить. А после, пропав на пару дней, вернулся в телеге, запряженной старой измученной клячей, и привез с собой клавесин. Выросший тонким и стройным, мальчишка касался длинными, едва ли не прозрачными пальцами костяных клавиш, и, чуть надавливая, вздрагивал от прозвучавшего звука, ежился, словно от холода, после улыбаясь, широко и растеряно. Уродец сажал его рядом с собой в большой, отдающей эхом, каминной зале, и, водя пальцами по клавишам, объяснял, что высокие ноты — это и есть яркие, чистые цвета, вроде голубого и желтого, а низкие — это цвета более густые и насыщенные, вроде сиреневых и карминовых оттенков, юноша учился играть на цветах.

***

Уродец называл его Вороненком, за черненный отлив волос, но когда юноша вырос и возмужал, он назвал себя Воронёным. Гибкий и тонкий, он умел ступать неслышно, стрелять метко и играть так, что в чащобе зачарованно замолкали птицы. Но самое главное — у него были глаза. Глаза уродца, которыми он теперь видел мир. И, засыпая на его руках, Воронёный касался обезображенного лица мягкими подушечками пальцев, он шептал:

— Ты самый красивый. Ты самый лучший.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

13:36 

Часть 3.

химерная вечность
Не в первый раз мне снится сон на подобную тему, когда я с командой иду что либо красть или же совершать контрабанду нелегального товара, о прочих подобных моих похождениях можно читать здесь:
Часть 1. и Часть 2.
Сегодня я впервые за долгое время снова ходил на дело, опять какой-то дурно пахнущий заказ, за который зато платили не плохие деньги. Команды у меня не было, но делать было нечего, впервые, вопреки принципам, шли не втроем, а вдвоем, я и Макс. Для него это было впервые, он ощутимо волновался, был весь притихший, бодрил его, хлопал по плечу, но сам волновался не меньше.

Я помню, как мы пришли в заброшку, так это называли местные, то ли дурка, то ли старая больничка. Потекшая каналиизация, вонь, вода...или что это вообще? на полу. Потресканный кафель и две койки с ошметками масленной краски, ссыпавшимися от прикосновения. Краска липла к подушечкам пальцев, я поднес кк глазам, потирая пальцами.
— Да, не вип палаты, но это по хуй...— сделал пару шагов к зябко поежившемуся Максу. — Чувак, все будет по высшему разряду, вот увидишь, сам потом в Изнанку будешь проситься. — Успокаивал больше себя.
Вязки — необходимая процедура перед провалом в сон. Человек неопытный еще, не умеет отключать тело и может ходить по палате, ходя в изнанке, может удариться, причинить себе вред. Вяжу Макса, и между его койкой и своей, толстой подошвой ботинка ступаю на стеклянную колбу. Она трескается под ногами, неприятный режущий звук. Подключаю капельницы. Сна хватит на 12 часов, этого должно быть достаточно.
День в изнанке наступает в тот момент, когда в реальном мире наступает ночь. Потому-то она и зовется Изнанкой. Макс пробуждается первым, он более чувствителен к препарату. Я выныриваю следом.

Дело проходит гладко, остается словно бы незамеченным для меня. Зыбкий мир сноведений — у каждого он свой. Кто-то видит пути Изнанки как широкую мостовую, кто-то — как стены причудливого лабиринта. Для меня это — множество зеркал, в которых я ориентируюсь наощупь. Протягиваю руку, и рука натыкается на холодную поверхность отражений, протягиваю снова, и пальцы ловят пустоту... Нам туда. Я оглядываюсь, и понимаю, что в этот Зазеркальи...не вижу Макса. Средство прокапывает нам в вены последние капли, нам надо выбираться, я выныриваю.

Торопливо вскакивая с кушетки, хватаю склянку с полки, ставлю снова на стойку, для раздумий не остается времени. Ныряю снова и снова, бродя по изнанке, которой нет конца, то города и степи, то дома и дороги, уходящие вдаль. Не желающий быть найденным, не найдется. Почти отчаявшись, кусая костяшки пальцев от бессилия, я натыкаюсь на Макса. Его взгляд изменился. Стал...спокойнее? Я трясу его за плечи, пытаюсь привести в себя, но он словно в оцепенении. И шепчет сухими губами:
— Оставь, пректати, я не хочу никуда, я останусь здесь, мне хорошо...что ты пристал ко мне? — Понимая, что уговоры не помогут, я хватаю его и тащу к выходу. Он словно бы сопротивляется, но как то вяло, безжидненно. Рывком я выдергиваю его с изнанки. Выдергиваю иглы из его и своих вен. Я зол, но молчу. Он просто смотрит на меня, точь в точь такой же, как был в изнанке.
— Зачем, мне было там хорошо...
— Иди к черту, Макс. Иди к черту. — И, пнув кушетку, закуриваю и протягиваю сигарету ему.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

20:22 

Внезапно

химерная вечность
Звонит сегодня растревоженный друг, напуганный весь, и без приветствий тараторит:
— С тобой все в порядке?
— Э...да. А что такое?
— Ты цел? Где ты, как ты себя чувствуешь?
— Да дома я...а что происходит вообще?
— Что у тебя твориться в башке/жизни/с настроением?
— Да все в порядке же, чего ты пристал? Я здоров, спокоен и счастлив, на сколько это возможно.
Он откашлялся, и после короткой паузы:
— Я тут во сне тебя видел. Голым, но блять мне в этот момент было не до того! Ты решил утопиться в ванной, задержал дыхание и окунулся с головой. Только глаза открыты и губы сжаты. Страшно так. Бледный, словно бы уже...того... ну ты понял. Ну я и дернул тебя за плечи, вытаскивая. Я успел...да, успел, но жутко перепугался. Скажи, ты точно ничего не скрываешь, у тебя все нормально?
— ...оО

Ну правда, ну. Все хорошо, и если я и решу когда нибудь что то такое, то это точно будет нечто поэстетичнее, чем ванная, где меня потом найдут голым задом кверху. Это не по Гамлетовски, ну)

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

09:48 

химерная вечность
Я, видимо, устал воевать с собой, и мое подсознание хочет договориться. Ищет мирные пути решения конфликта. При этом не прося уступок, а требуя их, давая почувствовать свою власть надо мной. Ну что ж, оно хоть не лишено определенной степени благородства, забавно.
Сегодня ночью я был на войне. Воевали две родные сестры и война длилась много лет, те, кто знал ее причины уже погибли в боях, а те, кто воевал теперь не знал,. что значит вообще — жить в мире. Я носил доспех, настоящий, тяжелый, с забралом и управлял армией одной из сестер, армией из мужчин, в то время как вторая армия полностью состояла из воинов-женщин. И вот, настал момент, когда из обеих армий осталась лишь горстка людей, под моим началом были сопляки, слишком юные и неопытные, я видел в их глазах, что они готовы бросить оружие и бежать. Мы шли на атаку крепости в ночь, когда нас не ждали. Я зашел в крепость не убив никого, оставив солдат у величественных ворот, под струями дождя. Да, шел дождь, я думал — это хороший знак, я думал — дождь омоет кровь, в которой мы выпачканы все. Я требовал переговоров.
На встречу ко мне вышла женщина, не молодая, но благородно красивая, в сопровождении стражи, в таком же тяжелом доспехе с лишь одним отличием, что из металла были отлиты очертания тонкой женской фигуры.

И я держал речь, говорил о том, что я один из пришедших знаю причины войны, все прочие же пришли умирать слепо и ни за что, о том, что и те и те армии редеют, и что войны, которым предстоит в этом, последнем бою, сложить головы, не чужие друг другу люди, родная кровь, как и две сестры, ставшие непримиримыми врагами, сыны и дочери великих родов, и род погибнет, если продолжить. Она молчала, смотря в мое обветренное усталое лицо, слушала внимательно, то опуская глаза, то вскидывая.
— Мы ведь оба знаем, что это вы нанесли первое оскорбление. — я ходил по грани, сейчас она могла бы прогнать меня, или прислушаться к своему чувству вины. Было ли оно? — я могу прекратить это. Вам только надо сдаться нам. — вопрос доверия, вопрос рискованности и желания положить конец этой войне.
— Откуда я могу знать, что мой дом не разграбят, что моих воинов не изнасилуют, а меня не повесят на главной площади города N*.
— Гарантия — только мое слово. Мои воины подчиняются лишь мне. Я отвезу вас к ней, не как пленника, а как госпожу. Я буду присутствовать на ваших переговорах. Если они закончатся негативно для вас, и мне отдадут приказ убить вас — я ослушаюсь. Отобьюсь от немногочисленных воинов родного города и привезу вас обратно. Вы закроете ворота города и я возьму его в осаду. Крепость падет, это вопрос времени и голода. Потом я разграблю ваш город, а оставшихся угоню в плен. Вас колесуют, разошлют конечности по четырем частям света, а голову я отвезу своей госпоже. И она повесит ее на главной площади, в назидание.
Но до всего этого, у вас будет шанс, один единственный шанс — переменить ход событий. И тогда я верну вас в вашу крепость. Ваши воительницы станут женами моих воинов, в закрепление мира. И род продолжится.
— Вы умеете убеждать. Я поеду с вами.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

00:45 

Ретроспективно

химерная вечность
19.04.2012


Мне снилось, будто отец привез трех волков. Украл, отловил откуда-то, и это были не то, что даже волки, мне хочется назвать их лютоволками, огромные величественные звери, достигавшие ростом мне до середины груди, с переливчатой, чарующей шерстью глубокого черного цвета, с жестким но удивительно шелковистым волосом. Их, как долгожданных гостей, поселили в не в вольере, во дворе, а дома, в нашей каминной зале, и я им носил туда еду.

Один волк был старше и крупнее других, он был самым спокойным, его взгляд был не по-звериному мудр и тяжел, он был похож на вожака, и я знал, что два других волка к нему прислушиваются. Второй, более молодой, поджарый, но не менее красивый, и третьей была девочка... Маленькая совсем волчица, которая так и норовила убежать от вожака, но он огромной лапой ловил беспокойную малышку и держал возле себя.

Сначала я боялся подходить к ним, но после... Осмелился. Осторожно протянув руку я коснулся старшего волка, интуитивно я понимал, что именно его надо поприветствовать первым. И вдруг...я увидел его человеческую ипостась. Статного, красивого мужчину, с посеребренными сединой висками, я вел беззвучный диалог с ним. Он приветственно склонил голову...

Следом я подошел ко второму волку, и при прикосновении увидел молодого, но уже зрелого, поджарого, красивого парня, он так же приветственно склонился передо мной, я представился... Он улыбнувшись представил мне малышку. Позже, я говорил с ними, каждый раз, когда приносил им еду. Я рассказывал о членах моей семьи, и о том, кто из них кому из семьи будет принадлежать. Старший волк должен был стать Хранителем брата, потому что ему быть главой рода, и ему нужна будет выдержка и мудрость, присущая его Хранителю, волчонка-девочку захотел себе забрать отец, а средний как мой ровесник, сообщник и компаньон, должен был стать моим.

Я познакомился с ним ближе, и спросил разрешения дать ему имя... Он улыбнулся, обнажив длинные белоснежные клыки, и сказал, что имя у него уже есть, и представился. Имя его было похоже на рычание, грубое, переливчатое, и... Княжеское. Такими именами на Востоке звали князей. Тогда я снял с шеи золотую цепочку, которую не снимал со дня, как ее мне подарили, с пятнадцатых именин, одел на его шею и сказал, что этот металл хранит мое тепло и мой запах, и по этому запаху он всегда сможет меня найти. Цепочка затерялась в его шерсти.

Но вскоре за волками приехали прежние хозяева. Их было трое, я пытался отбить наших Хранителей, но мне сказали, что мы украли, мы не имеем права на них... Их загнали в фургон, с открытым верхом, они скулили, но не сопротивлялись, а я... Я заламывал руки, и ничего не мог поделать... И когда фургон должен был уже отъехать... Я вспомнил имя своего Хранителя. Я прокричал:

— Даргедхан! — и волк выскочив из уже отъезжающего фургона, в три прыжка преодолев расстояние, сел возле моих ног. Люди махнули рукой, со словами «Лютоволк раскрыл ему свое имя, он выбрал его себе как нового хозяина.» И оставили нас.

Я проснулся радостным и счастливым.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

02:54 

Люди и змеи. Сколько их будет?

химерная вечность
В детстве у меня был страх. Очень глупый, на самом деле, даже стыдно вспомнить, но мне тогда было лет пять или шесть, я боялся, что если например взять, крепко прижать ладони друг к другу, перевязать поверх, чтобы они плотно прилегали кожа к коже, то через время они врастут друг в друга, и их будет уже не разделить, только резать. И это касалось не только рук, всего. Ну так вот, в последнее время этот страх возобновился, но теперь, я боюсь, что из-за самозабвенной интенсивности, с которой я фейспалмлю, моя рука врастет мне в лицо и ее однажды будет уже не отодрать.

***

А еще, я очень скучаю по своим сюжетным снам, но видимо нынче не сезон, поэтому я смотрю выдернутые из Изнанки обрывки образов, из последнего:

Я был патроном, одним единственным, которым заряжали револьвер, и уже из дула его я видел сферический мир, своды которого своими корнями снизу и кроной сверху поддерживало огромное дерево. Крона врастала в округлый купол точно так же, как и корни в землю. Дерево отвечало за циркуляцию жизненной силы между нижним и верхним сводами сферического мира. Я видел, как чья то твердая рука прицелилась прямо в толстый жилистый ствол дерева, взвела курок и выстрелила мною. Я помню траекторию полета, помню, как брызнула багровая кровь из пробитого мною ствола, и как я погружался в податливую плоть. А после была лишь пульсация, оглушительная, мощная пульсация, заставлявшая содрогаться в унисон с деревом. Меня направили, чтобы разрушить этот странный мир.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

20:08 

химерная вечность
В последнее время мои сны носят странный характер... они длятся всего лишь мгновение, мгновение, в течение которого вижу образ человека, а все то знание о его жизни словно само открывается мне в течение этого мгновения. Словно бы вся жизнь промелькнула перед глазами. Вся, да не моя.

Я видел мужчину, затерянного в странном пространстве, подобном кобальтовой пустыне, возле хромированного тела корабля. Он был в скафандре. И он плакал...гладил матовую сталь. Но крики тухли в безвоздушном пространстве, не успевшие сорваться с губ. Он отчаянно плакал, и я знал, что слезы его от удушающего чувства вины, от незнания, как жить с этой памятью, с осознанием того, что двое поили его своей кровью, когда в резервуарах, встроенных в скафандр, кончилась вода. Что двое, один за одним сняли свои баллоны с кислородом, когда его воздух начал иссякать и остались умирать в этом черном песке. Плакал, оттого, что знал, что возможно было только так. Либо принести в жертву жизни двоих, но дать выжить третьему, либо умереть всем, обнулив все то, через что они прошли.

***

В подсвечнике было три свечи.
Когда он рождался одна из них переломилась у основания и упала к ногам отца, который пил густой и тягучий грог и слушал родовые крики матери. Третий сын, которому и во сне не светил престол, рос молчаливым и замкнутым. Отец не дожил до его отрочества. Шестнадцати лет от роду, он соблазнил главнокомандующего королевской армии, тем самым заполучив под свое командование солдат, и убил старшего брата в день празднества его свадьбы и коронации. Среднего, под страхом смерти, он сослал в дальние приграничные гарнизоны. Предварительно заставив перед ним присягнуть на коленях и отречься от престола. Ему было всего лишь шестнадцать. Но он знал, что отец изнасиловал мать которая уже не в силах была рожать. Он был плодом ненависти. Сероглазый, как и она, в нем не было души. Он был оружием, рожденным разрушить все то, от чего не могла убежать мать. Он был мечом, выскользнувшим из ее чрева, рассекая мягкую плоть.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

20:21 

химерная вечность
Мне иногда сложно восстановить цепочку событий в своих снах, потому что они совсем иначе структурированы, не по хронологии, словно череда вспышек, картин, в сознании, разрозненных и хаотичных.

И было Существо, столь же ощутимое и явственное, как дуновение ветра, как тепло от солнца, Существо, которое можно ощутить и невозможно отрицать, но нельзя увидеть. Существо приходило ко мне, испокон веков, находя меня вновь и вновь, в каком бы я воплощении ни рождался, распознавая меня по неведомым мне признакам. Я доподлинно знал, что оно было рядом, столько, сколько был на свете я. Знал, что оно старше и древнее той земли, по которой я хожу, старше того неба, в которое гляжусь. Существо говорило со мной, и только я мог слышать его голос. Оно назначало мне встречи вне пространства, но во времени. Я спрашивал:
— Как же ты узнаешь, где я буду?
Он отвечал:
— Мне достаточно знать, когда ты будешь.
И была поздняя осень, и опавшие листья, и запах сырости и гнили. Сухие ветви ломались под моими ногами, земля проседала. Я успел окрепнуть до его прихода и превратиться из хрупкого юноши во взрослого широкоплечего мужчину, я прокладывал путь среди кряжистых сухих деревьев в ставшем прозрачным, опавшем лесу, я спотыкался о переплетенные корни, вглядывался в небо, расчерченное чернильными потеками ветвей, я сам выбирал место, где найдет меня в указанное время Существо, место, где я смогу почувствовать острее его присутствие.

И было дерево, единственное, чья крона не была оголена, а облеплена огромной стаей черных птиц, я знал, что это оно. И тогда, облаченный в иссиня черную дубленную кожу и столь же черный медвежий мех, прикрывавший плечи, я скидывал с себя одеяние, оказываясь перед Существом больше, чем просто голым, оказываясь перед ним обескоженным, в синих прожилках вен, потому что только так я мог предстать перед Ним. А после, я играл ему на варгане. Играл так, что земля качалась под моими ногами, а небо опрокидывалось свинцовым дном, тяжелыми каплями проливаясь на мое лицо. Он кутал меня в свои теплые порывы ветра, и я чувствовал его безграничное тепло, он запускал струи воздуха в мои волосы, скользил по моей коже, и я запрокидывал шею, открываясь навстречу ему, я играл исступленно и яростно, изгибаясь под тяжестью звука, словно сам был струной, натянутой до предела. А когда звук стихал, я спрашивал:
— Могу ли я тебя увидеть?..
— Только если закроешь глаза.
Я послушно закрывал, и он касался меня пальцами, больше похожими на сухие ветви, скользил по щекам, оцарапывая острыми ногтями, раскрашивал лицо в белое, вычерчивая на нем две черные полосы, вертикалью по глазам и щекам.
Когда же перестал ощущать прикосновения, я открыл глаза, и увидел, как сотни десятков птиц, звучно вспархивая, улетают с черных сухих ветвей, и старательно нарисованные узоры растекались по моим щекам.
Шорох крыльев стихал, и я осязаемо и остро чувствовал, как мертвело и сиротело покинутое им дерево.
Как мертвел и сиротел изнутри я.
До следующей встречи во времени, но вне пространства.
Но уже не в этой жизни, уже не в этой.



@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

19:56 

химерная вечность
Жара и влажность, от которой и впрямь плавится асфальт, в купе с тем, что я снова уснул сегодня в наушниках, играет со мной странную шутку, подкидывая фантасмогорию и апокалиптические пейзажи, в которых мир не тонет, а... Оплавляется.
— Чего бы ты хотел сейчас? Я могу исполнить любое твое желание.
— Я хочу провести с ним один день.
— Но он...мертв. Нельзя воскрешать мертвых, даже на один день, это нарушит порядок.
— Ты сказал любое. Или ты не в силах?
— Один день жизни для того, кто уже умер... Это будет стоит жизни двух сотен людей, пойми!
— Мне безразличны две сотни людей, я сказал, я хочу с ним провести один день, что в этом непонятного?
— Тогда... Знаешь что? И ты, и он, вы будете смотреть, как они будут умирать, чтобы вы оба знали, какой ценой даются такие желания.
Жму плечами, мне и впрямь все равно. И вот мы стоим на сломанном мосту, у самого края, я и он, и под нами густой тягучей жижей вместо воды перетекает плавленный асфальт. Асфальт стекает со сломанного моста, на котором мы стоим, он льется ленивым потоком, словно водопадом, мост плавится целиком, парапеты, загнутые книзу тоже стекают плавленным металлом в черненные потоки гудрона, и лениво мешаются своей серостью в обсидиановую жижу, раскаленную до кипения. Мы стоим в жидком гудроне по щиколотку и он читает мне нараспев стихи. А в небе, из тяжелых багровых туч на нас летит самолет. Самолет, от которого остался только корпус, крылья, носовая часть, хвост — все оторвано, по краям зияющие дыры. И из них в глянцевую гладь раскаленного гудрона падают люди, падают, и с криком исчезают. И тут он поворачивает ко мне голову и говорит:
— Ты видишь, мы тоже в ним вязнем. — я смотрю на наши ноги, по щиколотки погруженные в раскаленный оплавленный асфальт. Он продолжает:
— Когда этот день кончится, когда кончатся множества жизней, отданные моей смерти на откуп, асфальт остынет, а я исчезну. Если ты не сможешь уйти, ты врастешь в землю, и тогда они найдут тебя. И не смогут простить, поэтому тебе нужно уходить. Сейчас.
— А ты?..
— Я почитаю тебе стихи. Во след.
И он читал. А я шел, шел, опаляя ноги, шел по тягучей жиже, а он все читал. Порывами ветра через крики умирающих людей до меня доносился его тягучий, тоже похожий на раскаленный гудрон, голос:
«...из темных вод, выпрастывая бровь, пишу о том, как холодеет кровь...»




@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

19:08 

Mirror resident

химерная вечность
Ну, и пока я в легкой разбалансировке, подсознание подкидывает мне отличный сны, не имеющие сюжетной линии, но вполне себе занятные и без нее.
Всю ночь напролет я блуждал по причудливому лабиринту, стены которого были увешаны зеркалами разных размеров и в различных рамах. Золоченные и резные, простые и деревянные, старинные, с истертыми и сколотыми краями, я знал, что они словно порталы, сообщающиеся между собой. И проходить в них следовало проваливаясь в эти зеркала. Я хватал края рамы обоими руками, и, словно шагая бездну, задерживал дыхание, ступая в неизвестность, но никогда не смыкал век, я смотрел себе в глаза, ныряя в собственные отражения, словно сливаясь, погружаясь в ртутную амальгаму зеркал, ощущал прохладу металла по коже, во время перехода я чувствовал, словно жидкое серебро обволакивает все мое тело, но снова и снова выныривал в узких коридорах все того же лабиринта.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

21:20 

химерная вечность
Я не знаю, откуда в моей голове берутся эти образы, но в течение ночи я могу пережить гамму чувств с таким невероятным диапазоном, что просыпаюсь наутро измученным, опустошенным, словно выпитым до дна этим напором ощущений, далеко не всегда приятным.

...и было дерево, огромное, словно многолетний дуб, раскинувшее ветви по сизому небу, и я подходил к нему, причудливому и странному, рассматривая без тени отвращения, а с каким то даже... теплом, касаясь необъятного ствола его. И вместо коры, была у дерева человеческая кожа, и ветви его, тонкие и крючковатые, заканчивались на концах человеческими ногтями, острыми, обломанными, словно старческими. Я знал, что тонкие пальцы дерева гибки, оттого, что внутри них хрящи, я знал, что внутри отвердевших, более крепких ветвей были кости, вдоль которых протянулись вены и жилы. А вместо кроны и множества изумрудных листьев, из пор человеческой кожи пробивались толстые жестковатые волосины.

Я проводил по коже ствола тонкими пальцами, осторожно, едва касаясь, и тело дерева отвечало мне волнами мурашек. Я рассматривал канаты синюшных вен и артерий, улавливая горячей ладонью исполинскую пульсацию крови, я видел глянцевые шрамы на местах прежних порезов и розоватые переплетения капилляров, видел прозрачные волоски на стволе, едва заметный пух. Оно было живым, оно было слишком человеком, это дерево. Я не чувствовал перед ним страха.


Далее сон продолжался, и я его помню. Но... Я всегда относился к снам с каким то суеверным опасениям, есть такие образы, которым мне интуитивно не хочется давать словесного воплощения, совсем не хочется.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

15:43 

химерная вечность
Много читаю, смотрю, слушаю...Даже когда я чем-то занимаюсь, и возможности присесть и почитать не возникает, фоном непременно звучит какая нибудь книга. Легкий и ненапряжный «Геном» Лукьяненко в наушниках сменился сперва на «Пять ложек элексира» Стругацких, а после на «Лед и Пламя» Рэя Брэдбери, великолепная начитка и музыкальное сопровождение инструментальными вещами Apocalyptica повергли в настоящий эстетический экстаз. Времени стало ощутимо больше, поэтому читать я тоже могу. Поппи Брайт и ее «Ворон: Сердце Лазаря», кровавый трэш и сумасшедшим маньяком, зверски убивающим пидорасов и трансвеститов невероятно доставляет подробностью описаний членораздельщины и пыток, настолько, что снится мне по ночам.

— Я не убивал его, — я закрыл глаза, одной рукой заслоняясь от света.
— У вас на спине царапины, мистер По, — сказал коп. — Как по-вашему, что мы найдем под ногтями мистера Дюбуа?
— Мы занимались сексом вчера утром, перед тем как я ушел, — отвечал я, не открывая глаз. — Я не причинил бы Ему боли.
***

...комната словно наполнена сигаретным дымом или туманом, туман в моей голове, туман... Через который пробиваются очертания костяной постели с длинным пологом, над изголовьем высится, равнодушно взирая на нас, человеческий череп, по бокам от него тонкие кисти костяных рук, простертые к потолку. Ты говорил «...в нашем доме куда легче найти настоящие кости, нежели бутафорские...», твоя кожа с привкусом виски, а я... Я наносил на нее узоры мягким маслянистым карандашом, вычерчивал черные полосы на совершенном мраморе твоего тела, а ты млел, гибко извивясь под моими пальцами. Я рисовал свои отметины, и красил твои тонкие губы багровым, чтобы потом размазать по подбородку жадными поцелуями, и тонкое юношеское лицо мимикрировало в подобие женского, столь же скуластого и утонченного, и только перекатываемые мною кончиком языка яички во рту не позволяли забыть об истинной сущности столь необходимого и важного мне существа. Я созидал тебя языком и губами, делая ощутимыми и плотскими призрачные изгибы тела, которых касался нетерпеливо и влажно. Но стоило мне помедлить и на миг, и ты снова растворялся в клубах тумана.

@темы: «Я не особенный. Я — это тень моей тени», «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

23:49 

Осколки витражей. Часть 3

химерная вечность
...и я снова шел по пустыне. Сухой, с белым, как соль, песком в погоне за своими миражами, истертый и выцветший, потерявший способность к страху... К чувствам, как таковой, словно бы их выжгло это белое испепеляющее солнце, я шел просто потому, что не мог не идти. Среди белого безмолвия попадались изредка островки мелкой ссохшейся поросли, все объекты в пустыне — словно разрозненные кусочки жизни встречающиеся мне на пути.
И вот, я пытаюсь собрать их, как элементы одной мозаики, а они ускользают, предыдущие стираются с памяти еще до того, как на пути появятся новые приметы того, что я все же иду. Но я благодарен этим подпаленным пятнам на лице пустыни, они — точки относительности, свидетельствующие о том, что я не стою на месте, ведь мне нельзя остановиться, никак нельзя, не то я умру сожженный белым солнцем в этих бескрайних барханах.
По пути к городу из черного стекла я наткнулся на бычий скелет. Плоть на нем давно разложилась, обнажив зубья продолговатых реберных костей, оставив безобразные провалы пустых глазниц, над которыми изогнутые изящно, высились величественные остроконечные рога.

И я... Я обнял скелет. Я плакал над ним, я злился, что мы с ним разминулись во времени и я опоздал, что я не имел возможности взглянуть в черные бычьи глаза, окаймленные длинными паутинками ресниц, увидеть, как с мясистой и блестящей морды тягуче и влажно стекает слюна. Я плакал от бессилия, что упустил момент, когда существо было еще живо, или не истлело достаточно, чтобы я еще мог провести ладонью по жесткому ворсу его шкуры. В конце концов, я плакал оттого, что отчаянно жаждал ощутить хоть какое либо живое существо рядом с собой, живое... Или хоть не утратившее отпечатки жизни.
Я гладил его кости, уже молча и оглушенно, я видел, как меж ними, расширяя разрывы хребта, прорывался и зацветал вереск. И я словно слышал как подобно отбойному молотку билось его сильное сердце. Я чувствовал, как толчками его оно разгоняло кровь по телу уже когда он упал, я чувствовал, как оно гнило и разлагалось на душном, опожареном солнцем песке.
Я чувствовал нежность. Я хотел бы его пригубить. Теплую и густую кровь.
Меня мучила жажда. Меня безумно мучила жажда.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

02:07 

химерная вечность
Сон приснился аккурат после того, как Аль сподобился сделать тот гигантский тест по соционике в 500 вопросов, задолбался, а после материл весь белый свет, когда тест показал, что Аль Жуков.
А вот нихуя, не верю. Я Жуков только если конкретно так раздраконить, а так, Гамло Гамлом.

Я проснулся в мире, в котором люди перестали рожать, и людей в специальных засекреченных клиниках штампует государство. Причем штампует по заказу, заранее оговоренное число узконаправленных специалистов с определенными способностями. Люди поделены на квадры: Альфа, Бета, Гамма, Дельта.

Дельта являются обслуживающим персоналом. Гамма- чуть выше их по уровню, люди способные выполнять исполнительскую деятельность, несложную бумажную работу не связанную с управленческими решениями бюрократическую деятельность.
Бета- войны. Особи с повышенной агрессивностью и боеспособностью, поддающиеся дрессировке, выдрессированные убивать по приказу не задумываясь.
Альфа- научные работники и политиканы.

Существовала особая категория людей Вне Квадры.
Люди которые оказались способны прокачать свои слабые стороны могли перейти из низших квадр в высшие, хоть это и было крайне маловероятным, обычно каждый индивид считал свою квадру исключительной и лучшей, чем все прочие. А Альфа, прокаченные в достаточной мере становились людьми Вне Категории.
Таких увозили в Изоляцию, вроде Гетто, острова вышедших из Квадры, обычные люди боялись туда попасть и только эти, просвещенные люди знали что это острова свободы и отсутствия государственного гнета. Обычно прорыв индивида в высшую квадру происходил при очень сильной внешней мотивации, чаще всего — эмоциональной.

Но один нюанс. Альфе возможно было прорваться, тогда как остальным- весьма сложно, потому что технология производства каждой квадры имела особенность.
Чем больше однояйцевых клонов делали, тем ниже квадра у рождавшихся детей, дельту выводили в количестве 72, абсолютно одинаковые особей, а значит их потенциал был поделен на 72, и минимален.
Гамма — 48 особей, потенциал поделен на меньшее количество, они более одарены.
Бета — 12, сильная квадра количество клонов у них было минимальным, в зависимости от ранга воина, которые генетики намеревались получить, и только Альфа были штучным объектом, у них не было клонов, они были индивидуальны.

Я был Бетанцем, они между собой тоже разветвлялись, на потенциальных простых солдат и офицеров. Я был офицером, который прокачал свою болевую — подчинение, я вышел из подчинения. И начал думать сам, принимать решения сам, критиковать и обдумывать приказы, и... Не соблюдать общепринятые правила, когда они противоречили моим интересам.

Моей мотивацией был Ты.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

23:52 

Осколки витражей. Часть 2

химерная вечность
Белесым диском на небе кривится равнодушное солнце, фосфорицирующим светом отражаясь на столь же белом, словно выцветшем и выжженном этим солнцем, песке. Белые полотна, саваном обволакивают все тело, я иду по этой пустыне. Мои волосы потеряли цвет, мои губы трескаются и осыпаются с лица, как белые пески с барханов в этой пустыне. Буран. Ветер гонит едкие хрусталики мне на встречу, впечатывает в кожу, обтачивает, словно я недостаточно еще сточен, истончен этими ветрами.

Я ищу город из черного хрусталя, я ищу то, что этим ветрам не под силу сточить — черные пики остроконечных обсидиановых сводов, сверкающий шрам на теле этой потерявшей все цвета и оттенки, земли. Я вижу его, я вижу блики на блестящем глянце его черных витражей, и вот, он кажется уже совсем близко, и я подобрался к тому, над чем не властно ни время ни эти буранные ветра, как видение рассеивается, и снова оказывается где то там, на линии горизонта. Белые одежды путаются, я падаю лицом в зыбкое марево, в едкий, похожий на соль, песок, веревчатые грубые сандалии соскальзывают со сбитых ног, но я упрямо встаю, и иду к моему городу из черного хрусталя. Этот город Мой, это все, что есть здесь, — Моего.

@темы: «Они меня нашли, когда я крепко спал...»

Raven Hall

главная