18:44 

Чётки

Albert Osbourne
химерная вечность
...только теперь я заметил в его руках белоснежные костяные четки, хотя он перебирал их в течение всего нашего разговора. Просто делал это так неприметно, так...естественно, что неторопливые движения оставались столь же разумеющимися, как дыхание, как моргание, как все то, на что мы привыкли не обращать внимания. Он заметил мой пристальный взгляд, и пальцы замерли на заостренном волчьем зубце, отделявшем первые одиннадцать бусин от последующих, затем перевел взгляд белесых, выцветших глаз на меня, и продолжил:
— Знаешь, а ведь я никогда не был ни верующим, ни безгрешным. Я даже молитв толком никогда не знал. — Пальцы, размяв острый зубец, двинулись по кругу дальше, привычными отточенными движениями перекатывая идеально гладкие зерна на тонком шнурке. — Просто дух противоречия. Вера — это было единственное, что я мог поставить в противовес ее безверию, мне непременно надо было быть той крайностью, что уравновешивала бы ее сумасшествие. Крайностью, к которой она кидалась в моменты отчаяния и в поисках спасения, чтобы потом отторгнуть. На самом деле, мы мало чем друг от друга отличались.
Выдыхает горьковатый сизый дым из длинной белой трубки, в которой намешаны одному лишь дьяволу известные травы, и воздух между нами становится густым и тягучим, дурманит сознание, и я словно вижу ее образ через эту пелену.
— На самом деле она не нуждалась в глиняных кумирах... — он будто бы замолкает, но я слышу продолжение фразы — На самом деле, я был единственным, в кого она верила.
Образ перед моими глазами перетекает, ртутными каплями складывается в лицо с острыми чертами, точь-в-точь, что нынче передо мной, но неуловимо иное. Ее волосы вороньего крыла, вместо этих, седых до ослепительного сияния. Ее глаза цвета антрацитовой черни, вместо этих, белесых бельм на бледном лице. Словно сумасшедшим художником нарисованы два портрета одного и того же существа, но одно — углем, а второе — мелом.
— Ты говоришь о ней так, словно она уже мертва — произношу одними губами, боясь спугнуть наваждение.
— Она давно мертва, все что было в ней человеческого ее уже давно оставило.
Остаток ночи проходит в напряженном молчании, только дым из белой трубки стелется по столу, ниспадает призрачной шалью на пол, заволакивая столик пустой и притихшей таверны. Свечи чадят, выедая глаза, я и рад бы уйти, но это призрачное существо рядом со мной не позволит. Ему слишком тяжело сейчас оставаться одному, хоть вслух этого он никогда не озвучит. Ему слишком тяжело. И я подливаю из высокого кувшина дурное вино, он подносит к губам. Рубиновая капля скатывается с уголка его губ и падает на белый ворот. Он вскакивает, торопливым движением опрокидывая стул, пытается смахнуть ярко алое пятно, которого видеть не может. Шепчет одними губами «кровь...это все кровь, ее станет больше, если не остановить» и ухватив край ворота, принимается отрывать едва заметно запачканную материю, я смотрю на него, непонимающе, ошалело, когда он поднимает на меня свои бездонные бельма, и мне становится страшно. Сколько беспомощности в этой хрупкой фигуре, в этих дрожащих губах. Сколько отчаяния в этом человеке, который казался мне прежде отстраненным и величественным. Куранты звучат над площадью. До рассвета остается едва ли больше часа.

— Пора. — Произносит он, и я поднимаюсь. За одну ночь он словно состарился на десяток лет. Я невольно думаю, что не будь он седым, он поседел бы теперь, и я бы этому не удивился, густые темные тени залегли под глазами, и черты, словно выточенные из мрамора, обрели резкость и еще большую остроту в предрассветных лучах солнца. Ухватив острый локоть, вывожу его из таверны к площади, на которой начинает собираться челядь, сперва куцыми стайками, словно волки, крадущиеся к жертве, перешептываются, косятся на нас. Я почти радуюсь, что он не видит этих жадных взглядов, но знаю, что он чувствует, как его ощупывают глазами. Людей становится все больше, они словно множатся, расползаются по площади, алчуще скалясь, капля слюной, смелеют, требовательно выкрикивая, толкаясь и огрызаясь друг на друга. Я веду его через толпу, туда, ближе к деревянным сваям, подпирающим плаху, хотя совсем не уверен, что стоит... но он идет сам, упрямо проталкиваясь, словно точно знает, куда ему надо.

Толпа, всколыхнувшись, ликующе вскрикивает, и он оборачивается, силясь увидеть, учуять, всеми рецепторами чувств ощутить приближение той, кого навсегда лишится, через тонкую ткань, я ощущаю его дрожь, его слабость, он заваливается на мою руку, опираясь, чтобы не упасть, как вдруг, толпу оглашает ее истошный крик... крик, перетекающий в хохот, зловещий, сумасшедший хохот, и обезумевшая толпа отзывается единым шквалом летящих тяжелых камней ко взведенной на плаху. Первый камень приходится под ребра, хохот смолкает, и они оба склоняются, болезненно обхватывая живот, в уголках тонких губ проступает кровь, она стекает, тяжелыми сгустками с ее подбородка, с его подбородка. кровь капает на плаху и изорванный ворот. Я мечусь, пытаясь понять, что происходит, но следующий шквал камней обрушиваются на пленницу с руганью, выкриками «Грязная ведьма, сдохни, сдохни исчадие ада!». Камни проламывают ей темечко и она безжизненно повисает на позорном столпе, связанная и беспомощная... Он едва стоит на ногах, с пробитой головы горячей струйкой стекает кровь, стекает и расползается по белоснежным одеяниям. «Ты — это я. Твоя боль — моя боль. Твоя смерть — и моя смерть» В обезумевших глазах мелькает толика осмысленности, и он, высоко занеся тонкую руку, швыряет к ее ногам прежде белоснежные четки, со следами своей крови. Из последних сил она поднимает голову, чтобы взглянуть в нашу сторону и окровавленные губы расползаются при виде него в дикой, бесовской усмешке. И снова леденяще и жутко, толпу оглашает хохот, ликующий и безумный. И в ответ, ожесточенно и яростно, по еще живому, так и не сломленному, окончательно и на убой, последнее каменное пли.
Не одна, а две казни,
и только у ее ног, средь камней и сора,
белеют окровавленные костяные четки.



@темы: «Пишу о сексе в рамках никотина. Я просто не умею о любви»

URL
   

Raven Hall

главная